Лесные просеки переходят одна в другую. Темнота справа и слева. Только над головою холодные дробинки звезд. Болота. Ломкий ледок между кочками, вода вперемежку с подмерзшей грязью, а то вдруг снег. Снег, как наждак, колючий, то держит ногу, а то вдруг ныряешь в него по пояс. Опираешься на ладони, но руки тоже ныряют по локоть. Переднего не видно.

Слышно, как чертыхается. Значит, надо особенно осторожно идти в этом месте. Кому-то из нас наверняка придется купнуться в этих предательских ямах. Уберечь бы магнитофон в рюкзаке и сумку с фотографической аппаратурой. Фонарик не помогает. От белого света еще обманчивей становятся кочки в воде. Бултых!..

«Микрофон, микрофон держите!» Хватаю из рук Бориса коробку с каким-то дорогим, купленным в Австрии микрофоном. Сам Борис выбирается на колдобины. Вода с Бориса бежит ручьями, вода попала даже за ворот куртки. Выливает из сапог воду. На портянки идут шарфы…

Десять километров лесной дороги. У глухаря радость такая же, как миллион лет назад. Луна была, наверно, такой же красной, звезды такими же частыми и холодными, так же сверкала вода между соснами и белел снег, от ударов крыла воздух звенел. И какой-то самый первый глухарь забормотал от радости миллион лет назад…

Мы стоим молча. Ждем. Уже много лет на это чуть возвышенное среди болот место глухари собираются на тока. Лесник расставил руки, как дирижер. Нельзя громко дышать, шуршать одеждой, переминаться. Услышал! Показал рукою сзади себя. Еще услышал! Мы ничего не слышим. Но лесник уже делит нас на две группы. Задача такая: мне надо послушать и попытаться снять поющего глухаря. Борис с ружьем застрелит на чучело одного. Другой Борис с магнитофоном пойдет записывать глухариное пение для пластинки. Расходимся…

Теперь если остановиться и дать успокоиться сердцу, можно услышать песню. С чем сравнить?.. На мраморный стол в темноте кто-то роняет костяные шары. Сначала редко: тк! тк!..

Потом часто один за другим: тк-тк-тк!.. А потом слышится бормотанье, как будто старый бухгалтер увидел ошибку в расчетах и осерчал: «Триста — четыреста! четыреста — триста! триста — четыреста!..» Вот и вся песня. Необычная, ни на что не похожая, разжигающая желание непременно увидеть певца. И это можно. Лес давно подметил одну глухариную слабость.

Когда в песне начинается бормотанье — глухарь делается глухим… Охотники уверяют: можно стрелять под деревом — не услышит. Под песню к глухарю и подходят…

Два быстрых шага — и замираем. Тк!.. тк!.. — в это время глухарь чуток необычайно. Не дай бог ветка хрустнет или снег под ногою осядет — все, услышишь только хлопанье крыльев. Терпенье и точный расчет: два шага — и замереть.

Высокие сосны с подлеском. Идем по снегу и по мягкой, покрытой хрупкими мхами земле. Два шага — и остановка иногда в очень смешной позе: на одной ноге, боком к дереву привалившись. Иногда бормотанье почему-то запаздывает. Ноги немеют, сердце колотится, из-под шапки текут ручейки пота. Чуть-чуть рассвет забрезжил. В лесу уже стон стоит от дятлов, тетеревов, каких-то еще птиц. В верхушках сосен и ниже с квоканьем, застелив крыльями побледневшие звезды, летают глухарки. Самый разгар песен. Подходим вплотную к «нашему» глухарю. Вот он сидит на голом суку засохшей сосны. Большой черный ком. Если приглядеться, уже различаешь бородатую голову на вытянутой вперед шее. Видно: глухарь приспускает крылья, разбухают глухариные перья, когда начинается песня. Стрелять уже можно, снимать нельзя — мало свету. Стоим минут десять под самым деревом. Песня вдруг обрывается. Глухарь планирует вниз, в темноту.

Мы не заметили, как подлетел соперник. Зато теперь хорошо слышно: шагах в двадцати от нас за кустами идет потасовка громадных птиц — хлопанье крыльев, странные сердитые звуки. Низко, с квоканьем, летают глухарки. Одна из них, наверно, заметила нас — испуганный треск нескольких пар крыльев. Все затихает… Ловим слухом еще одну песню и опять начинаем смешные прыжки. Посветлело. Теперь можно снимать, но труднее подойти — глухарь может заметить. Все-таки подходим к певцу, но — какая досада! — глухарь сидит на верхушке молодой сосны и почти целиком закрыт ветками, видно только вытянутую вперед бородатую голову.

Песню зато слышно отчетливо. Тк!.. тк!.. — «костяные шары» падают прямо к нашим ногам.

Весь лес кругом гудит, поет, верещит, циркает, блеет барашком, крякает, свищет и барабанит.

Я никогда в один раз не слышал такого числа голосов торжествующей жизни. Наклоняюсь к Борису:

— Стоило и в пять раз дальше идти…

Глухарь, однако, заметил неладное под сосной, вытянул голову в нашу сторону. Сейчас, сейчас полетит. Борис кидает к плечу ружье… Ломаются ветки, и на мох с глухим стуком падает тяжелая птица. Можно теперь хорошо разглядеть. Красные набухшие брови. Хвоей испачканный массивный клюв. Борода под клювом. Перья на шее отливают синевою, на спине сквозит легкая проседь. Мощные, покрытые перьями ноги. Древнейший из музыкантов…

Этим утром только ружье оказалось с добычей. Я утешился съемкой убитого глухаря. А Борису с магнитофоном вовсе не повезло.

Подкрался, с замиранием сердца включил микрофон… Ужас! — в наушниках одновременно слышно и глухаря, и музыку московского «Маяка». Что-то случилось с магнитофоном, и он наполовину превратился в приемник…

Разложили костер. Обсушиваемся.

— Не жалеешь?

— Не жалею.

Главное все-таки песня, а потом уже все остальное.

Тетерева…

Двадцать четыре Терентия

Квадратное поле с овсяной стерней. Кругом лес: осинник, березнячок, горелые сосны и редкие молодые сосенки. Если хорошо приглядеться — при лунном свете на стерне поблескивает вчерашний замерзший дождь. Красная луна на невидимом парашюте тихо опустилась в березняк, и овсяное поле остались стеречь только звезды.

Посреди поля шалаш из еловых веток.

Я лежу в шалаше лицом к звездам. На мне тулуп, валенки, шапка до самых глаз. С полночи жду таинства, которое вот-вот должно в темноте начинаться. Пока что слышу: где-то от меня справа кричат два журавля, а возле самого шалаша токует дупель. Если закрыть глаза, кажется, что лежишь в теплой избе и кто-то за стенкой на горячую сковородку по капле роняет масло — негромкий сухой треск клювом. Если в темноту протянуть руку, можно схватить эту маленькую, на длинных ногах птицу. По дороге из Африки в тундру на этой овсяной поляне дупель справляет весенний праздник. Кричат журавли. Они летят с криком низко по направлению к шалашу. Путаясь в тулупе, приподнимаюсь, выползаю из шалаша. Низко, над самой стерней, летят журавли — чувствую на лице волны холодного упругого воздуха.

Токует дупель. Другой ему отзывается. Кричит, кувыркаясь в темноте, чибис… ага, начинается!.. Кажется, в темноте к шалашу подкрался мальчишка лет четырех-пяти, надувает щеки и пугает меня: «Чф-ы! Чф-ы!» Слева еще мальчишка. Еще один… Целая орава окружила шалаш, и все надувают щеки: «Чф-ы! Чф-ы!»

Сколько ни гляжу в темноту, ничего нельзя разглядеть. Кутаюсь в тулуп и ложусь поудобнее, надо дождаться рассвета. Чуфыканье кругом шалаша сменяется бормотанием, гулким, немного похожим на воркование голубей. Слышно хлопанье крыльев, взлеты…

Понемногу светает. Осторожно раздвигая хвою, вижу картину, от которой дух захватывает.

По белесой стерне вокруг шалаша сидят: раз, два, три… поворачиваюсь кругом — двенадцать, семнадцать, двадцать четыре угольно-черных птицы! Одна сидит прямо около шалаша. Ну, красавец! — ярко-красные брови, черный пиджак.

По бокам, как носовые платки, белые пятнышки. Хвост — черная лира, а середина хвоста — кипенно-белый веер. Сейчас он розовый от зари.

Стерня тоже порозовела, и по этой розовой паутине расхаживают возбужденные женихи. Мой сосед около шалаша уставился в одну точку, вытянул шею, крылья расставил в стороны и бормочет-бормочет. Еще три-четыре таких одиночки.