Арчи зол и насуплен, но не отрывает глаз от изображения.

— Я имею право видеть тот результат, к которому осознанно и целенаправленно вел себя мой последний оставшийся в живых дядя, — скрежещет он.

Со второй попытки лазер попадает в золотые зубы — и искуственная челюсть плавится, как сыр, заливая рот несчастного огненным металлом.

Еще одно знакомое лицо, на сей раз Венс. На похоронах мужа держится на удивление стойко и пафосно — а еще ей очень идет траурный воротник из чернобурки. Ни о каких технологиях она, похоже, больше не будет вспоминать — пакует чемоданы и переезжает к молодому золотоволосому художнику, весь дом которого увешан портретами светских красавиц и пляжными пейзажами с кокосовыми пальмами.

Территория вокруг некогда процветавшего протектного купола. Специалисты в защитных костюмах бродят вокруг с дозиметрами, металлоискателями и прочими приборами непонятного для меня назначения. Они запечатывают в банки пробы воздуха, насыпают в ящики пробы земли, осторожно срезают черенки растений — и удивляются, как на "настолько зараженной" почве могло хоть что-то вырасти. Часть специалистов вооружены пульверизаторами с трансформирующей жидкостью: ей обрызгивают все те же землю, воздух и растительность, а затем собирают образцы. Потом следуют кадры на быстрой перемотке, которые в сверхкомпактном виде показывают работу, происходящую на протяжении нескольких месяцев: в лабораториях, кабинетах и конференц-залах ученые с пеной у рта что-то доказывают друг другу. Прения идут нешуточные — иногда даже кажется, что вот-вот дойдет до драки. Затем на экране отображаются кипы отчетов, базы данных и километры химических формул. Наконец, ученые возвращаются к тому куполу — но теперь уже в сопровождении специализированной техники. Вертолеты облетают периметр купола на предельно малой высоте, распыляя над ним трансформационный спрей. На поверхности земли ту же задачу выполняют поливальные машины. Целительные составы забрасываются в канализацию и подводные резерзвуары для очистки воды. Вышедшая из-под контроля и якобы непоправимо зараженная природа восстанавливается навстречу новым поселенцам быстро и послушно.

Но аресты продолжаются. Со своих насиженных мест летят чиновники всех рангов и наций. Их забирают из кабинетов, спален, спортзалов, ресторанов — везде, где только можно застать врасполох. Полицейских совпровождают журналисты и блогеры с камерами наготове. Головы летят направо и налево, коррупционные скандалы становятся основной темой в СМИ.

— Я никогда не верил в то, что один человек может дать истории такого большого пинка, — говорит Кикко. — Но Арчи его дал. Только об этом никто, кроме нас, не узнает.

— И не хочу, чтоб узнавали, — морщится Арчи. — У меня даже примерно такого плана не было — чтоб из-за меня завертелись международные спецоперации.

— А где мой обожаемый Фаревд? — хмыкает Эмма.

Смартфон послушается настраивается на подземный дворец. Оружейник валяется на троне в расшлепанных тапках и замызганном халате. По обе стороны от входа в арсенал стоят охранники в унылой униформе. В зале не происходит абсолютно ничего.

— Так и знала, — кивает Эмма. — У косоглазого слишком сильная защита. Она не позволяет просмотреть, чем именно он занимается в той или иной момент настоящего, прошлого или будущего — если только сам Фаревд не захочет этим побахвалиться.

— Смартфон нам показывает немного карамелизированную версию развития событий, — поддерживает ее Вильгельм, — но это предсказуемо. Его алгоритм сейчас настроен на то, чтобы продемонстрировать нам результаты борьбы с преступниками — и он их добросовестно демонстрирует. А такие результаты должны быть, естественно, положительными. Ложки дегтя вроде Стурка там тоже имеются, но акцент сейчас не на них.

— Зато потом, — подхватывает Тильда, — баланс света и тьмы восстановится. Свету, временно чуть подвинувшему тьму, придется самому чуть подвинуться. Эти флуктуации вечны, как прибой — и поэтому места для высеченных в мраморе супергеров ни на Той, ни на Этой Стороне нет.

— Эмм, у тебя есть какие-нибудь предположения насчет того, разработкой какого трендового оружия теперь займется наш друг Фаревд? — смеется Вильгельм.

— Да ничем он не займется! — возмущается она. — Ему сейчас такую масштабную рекламную кампанию устроят, что у него от клиентов отбоя не будет! Спрос на продукцию арсенала обеспечен на годы вперед благодаря всем этим арестам и скандалам! Если косоглазый вдруг и дернется разрабатывать что-то новое — это только от большой скуки, ну или если новый гениальный изобретатель ему всю макушку выклюет своими идеями.

— Эмма, у меня к тебе вопрос, — щурится Арчи. — Как ты впервые прочувствовала, что совершила зло? Не совершила, а именно прочувствовала?

Карнавалет в шестом колене и восходящая, готовая расстаться с телесностью, призадумалась.

— Я бы сказала, что это случилось со мной в школе… — медленно тянет она — а Тильда улыбается, ведь она тоже недавно вспоминала свои страдания за партой. — Учитель задал мне какой-то вопрос. Хоть убей, я сейчас не вспомню ни того учителя, ни предмет, ни тем более вопрос — помню только, что общее ощущение от ситуации было унылым, как вареное яйцо, у которого вокруг желтка образовалась серая мантия. Я долго не могла придумать ответ. "По-моему, наилучший вариант будет таким-то, таким-то," — развернулся ко мне сидевший впереди мальчик. Он сказал это громко, на весь класс — потому что поняла, что сама я все равно ничего из себя не выдавлю. "Я тебя спрашивала, что ли?" — огрызнулась я и впилась ногтями в мякоть собственной ладони. Он продолжал смотреть на меня долго и с сожалением, а потом наконец повернулся ко мне спиной. В которую я тут же впилась ненавистным взглядом.

Менторы захихикали — а для Арчи ситуация осталась не совсем понятной. Он еще просто не знает, как в Ритрите начинающих сотрудников обучают воздействовать на людей одной силой своего взгляда.

— На следующий день, — продолжает Эмма, — учитель вошел в класс со словами: "Кто это сделал". По интонации это был вовсе не вопрос, а злое утвреждение. Учитель был напряжен так, будто вместо позвоночника ему всадили металлический штырь. "Нельзя бить по своим. Ни в коем случае и ни при каких условиях нельзя бить по своим! Но кто-то все-таки это сделал. Кто?" На сей раз в его словах наконец прозвучала вопросительная интонация. Класс напуганно дышал, не понимая, о чем речь. И тут в незакрытую дверь проковылял тот самый мальчик, обычно сидевший передо мной. Он входил на костылях, с ногой в гипсе. Он еще не научился ловко орудовать этими двумя палками, упиравшимися ему в подмышки, и беспомощно попискивал, когда его заносило. Я сидела, глядя прямо перед собой. Мне не было стыдно — мне было никак. "Кто из вас прямолинейно пожелал ему зла за прошедшие несколько дней," — в голосе учителя опять не звучал вопрос, только утверждение. Я не шевелилась. Я не могла понять, знает он или не знает? Почему он хочет, чтобы я встала и чистосердечно призналась? Чтобы я почувствовала себя униженной и оскорбленной, или чтобы он убедился в своей догадке относительно того, что злоумышленником была именно я?

— Чем все завершилось? — тихо осведомляется Арчи.

— Я… — Эмма опускает голову, — к своему стыду, я не помню. Мне в голову запал не тот факт, что я сделала что-то, что нельзя охарактеризовать как хорошее — а то, что меня заставили прочувствовать фактуру этого момента. Мне не понравилось это, не понравилось ощущать себя виноватой. С тех пор, возможно, я стала более волатильной с моральной точки зрения — хотя учитель, вероятно, стремился добиться противоположного эффекта.

— У меня была аналогично смутная, двусмысленная ситуация с добром, — вступает в беседу Аона. — В том колледже, где я училась взаимодействию с Той Стороной, нас запирали на год внутри комплекса, не позволяя выйти наружу ни при каких обстоятельствах. Потом, наконец, настали долгожданные каникулы. Оказавшись после годичного перерыва на свободных просторах, я отважилась выбраться в супермаркет. А там, понимаете ли, люди ходят — смешные такие люди, которые не умеют смотреть сквозь консервные банки, заглядывать второй перспективой зрения под кожуру арбуза и определять с одного взгляда на бутылку молока, сколько дней осталось до истечения его срока годности. Подошла я, значит, к стеллажу, на котором яйца лежали — в непрозрачные упаковках, которые можно открыть, чтобы проверить, все ли скорлупки целы. Рядом стояла бабушка и тоже хотела яйца купить. Открыла одну упаковку, там два битых. Открыла вторую, там одно битое.