— Что это за метка? — закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать своего беспокойства, и посмотрела в глаза Кирино. — Ты же знаешь?

— Знаю. А ты знаешь, что тебя теперь любой мужчина захочет трахнуть? Конечно, некоторые смогут держать себя в руках, но другие будут бросаться без раздумий, лишь бы оставить своё семя в тебе, дать жизнь Печати.

— Я тебе не верю, — с трудом сглотнула, с дрожью чувствуя солоноватый вкус кровь — неужели прокусила щёку? — Ты пытаешься меня напугать. Чтобы подчинялась и послушно блеяла.

— Догадливая какая! Вот только сама чувствуешь — в моих словах ни капли лжи.

Кирино вытянул руку, подзывая к себе.

— Я рассказал тебе часть. Остальное — после. Только знай ещё одно, если умрёшь здесь — умрёшь и в реальности.

— А ты — умрёшь?

— Хочешь прикончить меня раз и навсегда? — хмыкнул он. — Не надейся. Здесь лишь осколок меня, как был в том лесу. Ты убьёшь не меня, лишь отголосок памяти. Позволь сразу спросить, что будешь делать тогда? Без помощи, без поддержки…

В голову вонзился раскалённый добела зазубренный гвоздь, и создавалось ощущение, что рука Кирино медленно, не без садистского удовольствия, проворачивает его то в одну сторону, то, резко меняя, в другую.

— У тебя будет времени всего лишь до конца дня, когда очнёшься. Найди чьё-нибудь тело и нарисуй на лбу тот символ… помнишь, как змея? Своей кровью, да, так будет надёжнее. Запомни — до заката, символ змеи на лбу, своей кровью. Марисса, ты меня слышишь?

Я схватилась за затылок рукой, и сердце ухнулось в пятки — пальцы погрузились в липкую массу волос, а снег, стоило одёрнуть ладонь, окропили соскользнувшие с неё алые капли.

— Времени мало, — констатировал Кирино, каким-то образом оказавшись рядом и сграбастав меня крепкой хваткой в объятия. — Если здесь всё так же…

— Что, что так же?! — сквозь проступившие от боли слёзы кричала я.

— Запомни ещё одно… если ты не будешь Жатвой, если ты не будешь собирать чужие смерти, то очень скоро метка поглотит тебя, изъест до костей, и тогда уже ничего нельзя будет сделать. И ни я, ни этот твой Раджети — никто этого не изменит.

— Пусти! — прохрипела и удивилась тому, как легко Кирино разжал руки и отпрянул.

Только вот взгляд его вновь был подёрнут тёмной поволокой. И не предвещал хорошего.

Не успела даже дёрнуться, длинные пальцы обвили шею и сжали. Он повалил меня в снег — под обманчиво мягким сугробом оказалось что-то острое и твёрдое… камень, коряга, что-то иное?.. Глаза широко распахнулись, я стала ловить ртом воздух и тщетно пыталась подцепить руки Кирино, оставалось лишь царапать их в надежде, что боль приведёт его в чувство или заставит отпустить… или хотя бы ослабить хватку, а там…

Огонь вырвался наружу, прожигая плоть до костей — и в нос ударил противный сладковатый запах. Каким-то образом в руке оказался кинжал, подаренный Квилем, — то ли получилось призвать его, то ли в этом сне я могла управлять происходящим. Было не до того. Но, не задумываясь больше ни на миг, вонзила тонкое лезвие в шею навалившегося мужчины.

Кирино не отпускал — вдавливал меня в землю, душил, а в глазах — пустых, тёмных и таких же мёртвых, как всё вокруг — отчего-то притаились слёзы, набухающие и тут же скатывающиеся по щеке.

Нет… Нет. Нет! Я так не умру… Я не для того проходила через всё это, чтобы позволить случиться чему-то подобному. Я же училась магии, чтобы суметь защитить себя!

Если его не останавливает пламя, остаётся лишь сжечь всё здесь дотла. Сжечь и не оставить ничего.

И самой сгореть.