4

Февраль в Британии похож, пожалуй, только на февраль в Британии, подумал Уильям Коули. И он тут же спохватился: не должны ему в голову приходить такие мысли, потому что он возвращается с кладбища, на котором упокоилась Джоан Пиккет Коули, его жена.

Густой туман наползал клочьями, а в перерывах между этими клочьями проглядывало солнышко, и тогда видно было, что трава уже достаточно подросла, что она ярко-зеленого цвета, новая, а не пожухлая прошлогодняя. Как ни странно, но Коули окружающий пейзаж при солнце казался более зловещим.

«Все мы, англичане, снобы и консерваторы», — кто же из этих проклятых англичан так выразился? Это уж точно, это у них не отнимешь. Наверное, погода и островная жизнь сделали их такими. Джоан была лучшей из всех англичан. Она вообще была лучшим человеком из всех, кого он когда-либо знал. И ей суждены были ужасные муки перед тем, как оставить этот паршивый мир.

Паршивый, паршивый, вонючий мир.

Коули обнаружил, что откололся от родственников Джоан и теперь идет один по дороге от кладбищенской ограды до квартала невысоких двух — и трехэтажных домишек с высокими крышами. Господи, как у них тут тесно, подумал Коули. Кладбище в ста ярдах от жилища. Совсем как в Таре. Странно, что он вспомнил о Таре. Родные места, куда ему вовсе не хотелось возвращаться. Ему вообще не хотелось никуда идти, ехать, плыть, лететь. Очень плохо только, что такое состояние охватило его здесь, среди этих сволочных англичан. Первый муж Джоан был на похоронах. Вот уж не удивительно, что Джоан разошлась с ним. Удивительно, как с таким типом может жить женщина, тем более такая, как Джоан. Ее бывший муж — судья. «Ваша честь» — так они, кажется, величают судей? Этой их чести сорок с небольшим, но выглядит их честь на все пятьдесят — отчасти наверняка из-за своего занудства. У него лысина, которую он на заседаниях суда прикрывает париком. Они все там надевают парики — традиция. «Его честь» — мумия, из которой вынули всю требуху, а взамен запихали туда чванство, ворох предрассудков под названием «здравый смысл», да еще клубок правил типично британского этикета. И этот сукин сын прожил с Джоан несколько лет. Это абсурд какой-то. Здесь все отмечено знаком абсурда, за их растреклятым Английским каналом. Он, Уильям Коули, определенно свихнется. При его нынешнем состоянии запросто можно пустить себе пулю в лоб, что вообще — то было бы неплохим выходом из ситуации.

Эти вонючки повели с ним осторожные разговоры о наследстве. Им очень интересно было, полностью ли перейдет дом Джоан к ее детям, или не полностью. Они подумали, что муж Джоан захочет остаться здесь. Вот так они привыкли, живя здесь в страшной тесноте, отвоевывать друг у друга дюйм за дюймом.

Теперь он шел по улице, типичной лондонской улочке — закопченные кирпичные фасады, газончики размером с почтовую марку, почтовые ящики, выкрашенные в ядовито-синий цвет.

Ох ты, подумал Коули, да ведь у меня и в самом деле что-то с мозгами происходит.

Вывеска паба подействовала на него примерно так же, как действует внезапный ливень на ошалевшего от жары и жажды путника, бредущего по пустыне.

Внутри паб оказался полупустым. Коули подошел к стойке и заказал две двойных порции виски. Человек за цинковой стойкой, одетый в жилет и полосатую рубашку с галстуком, отмерил дозы, разливая виски из большой бутылки с надетой на ее горлышко изогнутой стеклянной трубочкой.

Вот беда-то, это же все, наверное, не со мной происходит. Честное слово, я или сплю, или умер уже. Если ад существует, он должен выглядеть, как этот дерьмовый паб. Здесь должно пахнуть серой.

Коули залпом опрокинул сначала один стаканчик, затем второй. Дерьмовое у них виски, сказал он себе. И сразу заказал еще двойную порцию с кружкой пива. Теперь он уже поискал глазами свободный столик и сел за него. Столик был накрыт аккуратной скатеркой, на которой лежали круглые подставки под пивные кружки, сделанные из плотного белого картона. Коули, не отрываясь, выпил больше половины кружки. Оказывается, он испытывал сильную жажду.

Вслед за чувством утоления жажды возникла теплая хмельная волна, качнувшая его, заставившая опустить плечи, повесить голову вниз. Он не спал две последние ночи. Моя бедная голова, подумал Коули отстраненно — словно голова его была сама по себе, а он сам по себе. Нет, он точно свихнется. Он даже не представлял себе, что когда-либо ему будет так плохо. «И настанут дни, про которые будешь говорить: нет мне в них утешения».

Он стал медленно потягивать виски. Что надо делать человеку, чтобы заглушить запредельную боль, рвущуюся ниоткуда? Это «ниоткуда» называется человеческой душой. Человеку надо напиться и нарваться на какую-нибудь драку, чтобы его отдубасили до смерти.

Виски в стаканчике закончилось, как ни старался Коули отдалить этот момент. Попросить еще у сукиного сына в жилете? Более идиотскую ситуацию трудно придумать: он еще вспоминает о каких-то условностях.

Коули поднялся из-за стола, расплатился за уже выпитое и попросил еще одну двойную порцию. Конечно, этот чертов разливальщик поглядел на него так, словно увидел перед собой привидение — четыре двойных порции в течение каких-то десяти минут.

— И еще одно пиво, — поспешно добавил Коули.

Человек за стойкой выполнил и этот заказ.

Он отошел за столик и попробовал сосредоточиться, собрать воедино расползавшиеся мысли. Итак, что же произошло? Джоан умерла, она должна была умереть. И лучше было бы, если бы это случилось раньше, потому что последний месяц был месяцем морфия. Ничего, ничего нельзя было сделать.

Он попытался найти какую-то точку отсчета, когда можно было что-то сделать. Ровно год назад? Они жили тогда в Нью-Йорке. Ничто не предвещало беды. Почему же она не рассказала раньше о своей матери, про то, что та умерла в сорок с небольшим? Сама она и столько не прожила.

Ладно, надо что-то делать, надо выбираться из этого дерьма. Все это напоминает кошмарный сон, из которого можно вырваться, только проснувшись.

Коули допил виски, допил пиво, расплатился и вышел из паба. На улице его вдруг охватило непреодолимое желание уехать в Париж. Желание было настолько сильным, что от невозможности исполнить его тотчас же из глаз Коули брызнули слезы. Так он простоял некоторое время, тупо глядя в тротуар, расплывавшийся из-за пелены слез. Потом зашел в небольшой магазинчик, взял бутылку виски, попросив завернуть ее. Пакет получился очень благополучным.

Он вышел на улицу, остановил такси и попросил отвезти его в отель, где он поселился со дня их приезда в Лондон.

На следующий день он уже был на борту корабля, покидавшего лондонские доки и державшего курс на Нью-Йорк.