5
Он стоял босыми ногами на шкуре льва, убитого им на сафари около года назад и стучал на машинке, стоявшей на высокой конторке — примерно на уровне его груди. Коули заканчивал печатать очередной рассказ из серии о Юге. Рассказ, который он допечатывал сейчас, повествовал о молодом негре, у которого умерла жена. Негр этот работал грузчиком на лесопилке. Его горю не было предела, он ни о чем другом не мог думать ни секунды, кроме как о смерти жены. Он пытался заглушить боль, надсаживаясь на работе, пытался залить ее виски. Ничего не помогало. И тогда он решился, по существу, на самоубийство: уличил в жульничестве при игре в кости белого, обманывавшего всех уже не первый год, а когда тот схватился за пистолет, перерезал ему горло, тем самым подписав себе смертный приговор.
Коули очень хорошо помнил свои ощущения после смерти Джоан. Он был близок к тому, чтобы совершить нечто, похожее на поступок молодого негра из своего рассказа. Боль от утраты Джоан не прошла, но свое тогдашнее состояние он уже достаточно давно воспринимал как-то отстраненно, словно все случилось с другим человеком. Это был очередной опыт его жизни, нечто вроде охоты на хищника или вечера в ресторане, проведенного в обществе незнакомой женщины. Увы, для человека, который будет читать его книги, все эти три события тоже будут равноценными. Хуже того, хорошо прописанный эпизод ужина с незнакомкой может восприниматься сильнее, чем описание львиной охоты или сообщение о смерти близкого человека. Коули по-прежнему, как и пятнадцать лет назад, был убежден в том, что жизнь любого человека является драмой. Просто сейчас он уже свыкся с драмой, написанной судьбой для него, Уильяма Коули. Что-то подсказывало ему: самые большие испытания уже позади, впереди разве что только то, что объединяет и уравнивает абсолютно всех людей — смерть. Может быть, в юности он предчувствовал испытания, уготованные ему судьбой. Отсюда и состояние тревожного ожидания беды, не покидавшее его в течение многих лет.
Он подумал, что не стоит, пожалуй, обольщаться тем ощущением, что судьба вроде бы отпустила его. Он очень хорошо знал ее коварство. Счастье никогда не бывает долговечным. В том числе и счастье от ощущения того, что у тебя никогда больше не будет несчастий.
Он закончил печатать, вынул листок, положил его на стопку таких же отпечатанных листков, спрятал стопку в ящик. Потом подошел к бару в стене, достал бутылку коньяка и, отвинтив пробку, отхлебнул прямо из горлышка Приятное тепло разошлось по телу, он почувствовал знакомую истому в уставших плечах.
Продолжая отхлебывать коньяк маленькими глоточками, Коули подошел к окну. В миле от его дома на Лонг-Айленде начиналась полоса прибоя. Океан вдали сливался с небом. Если поплыть вдоль побережья, подумал Коули, можно достичь Саванны, порта в его родном штате. Мысль эта довольно часто приходила ему в голову, когда он смотрел вот так из своего окна, выходившего на юг, и она, эта мысль, всегда по здравому размышлению занимала приличествующее ей место между романтической мечтой стареющего мальчика и блажью богатого человека. На сей раз он решил не противиться этой блажи.