— Барт, ты, конечно, всегда был самостоятельным мальчиком, но нам бы ты мог писать и почаще. Мы все-таки твои родители. Ты еще не совсем забыл об этом? — мягко упрекнула его Аннабел.

— Прости, мама, я был очень занят. Страшно сказать, я получал диплом об окончании университета. Теперь, открыв на старости лет адвокатскую контору, я помещу его в рамочку под стеклом и повешу на стену, чтобы никто не мог усомниться в моей компетенции.

Настала очередь показывать диплом. Потом последовали подарки.

— Вот теперь-то я избавился от тяжести, — сказал Барт. — Страшно подумать, что случилось бы со мной, если бы не Бен Трумэн. Он вез меня из Джонсборо. Он служит коммивояжером в какой-то фирме в Атланте.

Потом наступил черед новостей. Его двоюродные дед и бабка, Уилл и Сьюлин, наперебой принялись рассказывать о своих многочисленных внуках, рассеянных, как он понял, по всей стране. Причем у их внучки Джуди, родившейся здесь, в Таре, почти что в одно время с ним — он еще не забыл об этом? — у Джуди, живущей с мужем в Вайоминге, уже двое детей, их правнуков, а они их до сих пор не видели. Только у Джейн, их меньшенькой, ребенок, мальчик, еще совсем маленький, чуть больше Билли. Джейн живет в Мемфисе, хоть эта поближе к дому устроилась, потому что Марта забралась в Монтану — это вообще дальше края света. Одна Джейн только их, стариков, и навещает.

По мнению Барта, Сьюлин на старуху походила мало. Она красила волосы, обильно пудрилась, но даже и без этих ухищрений ей можно было дать на вид не больше пятидесяти, а ведь ей вроде бы как минимум, лет на десять больше. Если бы даже он и захотел высказать это замечание, то все равно не смог бы остановить поток ее красноречия.

Поток был остановлен Уэйдом.

— Барт, ты так редко писал, что, по здравому размышлению, я решил, что это объясняется твоей крайней занятостью. Поэтому и не сообщил тебе о смерти твоей бабушки Скарлетт. Я один ездил на ее похороны во Фриско.

— Вот как? — Барту, видевшему бабушку Скарлетт на фотографии, по правде говоря, было безразлично, кто и в каком составе ездил на ее похороны, но он изобразил приличествующее сожаление. — Но ведь ей было совсем немного лет. Отчего же она умерла?

— Сердечный приступ, — объяснил Уэйд.

Бабушка Сьюлин вытерла сухие глаза кружевным платочком. Барт мог бы сейчас держать пари, что Сьюлин тоже совсем мало горевала, получив известие о смерти родной сестры.

Только покончив с официальной частью, как язвительно определил про себя Барт необходимое общение со Сьюлин и рассказ отца о похоронах Скарлетт, он смог поговорить с Конни.

— Мне очень повезло, что я застал тебя в Таре, — Барт чувствовал себя совершенно раскрепощенным, потому что теперь он говорил то, что думал. Конни он любил. В детстве она казалась ему самой красивой девушкой в мире. Да, она была очень похожа на мать, но если это и была копия, то копия более живая. Очевидно, оправдывая расхожее мнение о том, что родители больше любят детей, похожих на них Аннабел была более строга Барту, чем к Конни. Конни же, чувствуя это, всячески опекала младшего брата. — А почему ты без Генри? Он все занят строительством флота Штатов?

Муж Конни служил в штабе военно-морских сил, в Вашингтоне.

— Нет, — Конни, смеясь, покачала головой. — Теперь он бросил флот и занялся строительством авиации.

— Чего-чего? — удивился Барт. — Я-то, по правде говоря, считал, что это нечто среднее между клубом самоубийц и цирком. Я думал, что у аэропланов нет будущего, во всяком случае, близкого будущего в смысле практического применения.

— Вот видишь, я выдала тебе стратегическую тайну Да, Генри говорит, что очень скоро, лет через пять максимум, эти штуки, эти аэропланы, смогут участвовать в войне. А Генри не успел еще навоеваться. Война с Испанией, по его мнению, была удручающе короткой — всего десять недель.

— Ну, мне кажется, что все будущие войны будут такими. Это уже просто достояние истории: Столетняя война, Тридцатилетняя война. Теперь даже года будет много для того, чтобы расколошматить всех и вся вдребезги, — Барт говорил сейчас не думая, он мог сказать, что просто болтает сейчас. Как хорошо вот так сидеть, расслабившись, и не заботиться, как ты выглядишь в глазах собеседника, не опасаться, как будут истолкованы твои слова.

— А вот Генри утверждает обратное. Буры воевали с англичанами больше года, японцы с русскими тоже, но это, по его мнению, совсем не те войны — не совсем настоящие, что ли.

— Ну, да ты, как я погляжу, здорово поднаторела в вопросах стратегии. Значит, доктрина Генри сводится к тому, что Штатам надо готовиться к длительной войне?

— Вроде того. Ему тридцать три, он капитан, хотя, как ему кажется, заслуживает большего.

— А ты как считаешь?

— Ну что ты, Барт, я же в этом ничегошеньки не смыслю. Генри, наверное, не совсем виноват в том, что малость помешался на всех этих походах, маршах, смотрах, инспекторских проверках. Он славный парень, разве что не по возрасту бесшабашный. Но когда тебя буквально с пеленок заставляют маршировать, а потом не оставляют тебе никакого выбора, кроме Вест-Пойнта, тут уж трудно остаться полностью нормальным человеком. Его отец был лейтенантом во время войны Севера с Югом, дед — генералом, прадед тоже служил в каком-то чине…

— А как твое преподавание литературы?

— Думаю, что я смогу по-настоящему научить только своего сына. Правда, Билли? — обратилась она к большеголовому серьезному крепышу. — Расскажи-ка дяде Барту, что ты сейчас читаешь?

— «Песнь о Гайавате», — мальчик ответил без тени обычного детского хвастовства.

— А кто написал эту поэму? — продолжила Конни импровизированный экзамен.

— Генри Уодсворт Лонгфелло, — Билли даже как-то досадливо дернул плечом, словно желая сказать: ну к чему весь этот спектакль.

— Ага, вот, значит, откуда лук и стрелы, — догадался Барт. — Что же, познания у него уже достаточно обширные. Я в его годы был совершеннейшим дебилом, а после — порядочным балбесом. Может быть, знание поэзии когда-нибудь и пригодится Билли. Только я полагаю, что жизнь имеет тенденцию к огрублению, к упрощению.

— Бартоломью Гамильтон, ты говоришь чепуху, — Конни произнесла эти слова почти сердито. — Наша мать едва могла расписаться в твои годы, а ты закончил университет.

— Наш дед — я имею в виду, конечно, дедушку Чарлза — тоже был образованным, но он плохо кончил, зато бабка Скарлетт, та что недавно умерла, насколько я знаю из рассказов, не была перегружена книжными премудростями, зато достигла в жизни весьма многого.

— Барт, но ты же совсем их не знал — ни деда Чарлза, ни бабушку Скарлетт, — покачала головой Конни, — откуда же столь категоричные заключения?

— Я же говорю: мне достаточно много рассказывали о них.

— Кто? — понизив голос, спросила Конни. — Бабушка Сьюлин? Боюсь, что ее рассказы не были достаточно объективными.

— Ладно, Конни, это был другой мир — тот в котором они жили. Даже наш отец жил в мире, непохожем на наш.

— Барт, — мягко сказала Конни, — каждый человек выбирает для себя свой мир. И живет в нем, с большим или меньшим успехом, отражая попытки окружающих проникнуть внутрь этого мира. «Душа изберет сама свое Общество — замкнет затвор. В это божественное Содружество — не войти с этих пор.»[4]

— «Напрасно будут ждать колесницы — у тесных ворот. Напрасно — на голых досках — колени преклонит король», — продолжил Барт. — Ах, Конни, если бы ты знала, сколько в людях таится злой, разрушительной энергии, какая ими движет алчность, сколько совершается подлостей. Драка, самая примитивная, вульгарная драка — вот что представляет из себя мир людей. Причем, дерущиеся даже на очень стараются соблюдать видимость игры по правилам.

— Отец нашей матери был простым траппером, наш отец тоже не старался перегрызть кому-то глотку — наверняка ему такая мысль ни разу не приходила в голову в течение всей жизни. И тем не менее, они как-то выжили, уцелели, — Конни пожала плечами.

— Хм, может быть, ты и права. Может быть, мы все не из того теста, что остальные. Мы — это ты и я, наш отец, наш дед Джим. А если это так, то я выбрал себе не слишком подходящее занятие. Мне надо постоянно носить маску, иначе меня ждут серьезные осложнения, — закончил он уже с бодрым смешком.