1

Заведение Рика Бауди в Шайенне знал каждый мужчина, если он бывал в этом городе чаще двух раз в году и если он при этом не являлся трезвенником. Заведение нынче гордо именовалось баром, хотя раньше оно называлось салуном, а изменения в нем в течение двух десятков лет — с тех пор, как оно возникло — произошли совсем небольшие.

Здесь подавалось пиво и виски, а посетителями, как и двадцать лет назад, были в подавляющем большинстве мужчины, состав которых тоже не слишком изменялся. Если раньше основную массу посетителей салуна составляли скотопогонщики, гордо именовавшие себя ковбоями, и окрестные фермеры, делавшие, в принципе, ту же работу, но ковбоями себя не считавшие, а еще разношерстая толпа, которая могла иметь название «городские жители», то теперь последняя категория как раз и составляла основной процент, приносящий доходы заведению, фермеры заняли второе место, оно же, пожалуй, и последнее. Ковбои здесь появлялись только по праздникам, коими считались ярмарки да разного рода сельскохозяйственные выставки.

Бар находился неподалеку от вокзала, что давало повод некоторым острякам почти всерьез доказывать, что вокзал, дескать, во времена прокладки Северной Тихоокеанской и Большой Северной находился в совершенно другом месте, а потом его перенесли сюда, поближе к бару.

Шутки шутками, но значение вокзала и железных дорог для Шайенна было трудно переоценить. Затерянный в глубине прерий, он оставался таким же маленьким и пыльным, как и во времена существования скотопрогонных троп, он был типичной столицей захолустья. Но жизнь в Шайенне все ж заметно оживилась после прокладки Большой Северной и других железных дорог в конце восьмидесятых годов прошлого столетия.

Санни Маклиш, двадцатитрехлетний рабочий железнодорожных мастерских, посещал бар Рика Бауди довольно часто. Заметно чаще, чем другие парни его возраста. Родители Санни жили на ферме милях в двадцати от Шайенна, там же жила и его старшая сестра Джудит с мужем и детьми.

— Нет, что ни говори, а занятие ковбоя не по мне, — говорил Санни своим приятелям Крису Лэмбу и Стэнли Бреверу. — Для этого, ребята, надо быть таким жуком навозным, как муж моей сестры, Джон. Ну, да ясно, Джон он и есть Джон[10]. Ладно, нам приходится вкалывать по десять часов, но ведь они-то вообще света белого не видят: как проснутся, так сразу и принимаются выгребать навоз. Из-под бычков, коров, свиней. И как только они это дерьмо заканчивают убирать, время снова ложиться спать. У меня вся семейка фермеры: где-то на Юге дед с бабкой в земле роются, здесь дед с бабкой, отец с матерью да Джуди с ее муженьком роются в навозе, но на мне все должно закончиться, потому что так вообще-то не всегда было — я имею в виду фермерство. Моя бабка, та, что в Джорджии, когда — то жила себе припеваючи, потому что у ее папаши был целый полк черномазых, которые работали за одну жратву.

— Да, славные, наверняка, были времена, — мечтательно протянул Крис Лэмб, молодой мужчина с черными волосами, расчесанными на прямой пробор, и длинными густыми бакенбардами. Он служил приказчиком в скобяной лавке. — Только для того, чтобы жить припеваючи тогда, надо было подгадать не родиться черномазым.

— Ну это дело нехитрое, — сказал Стэн Бревер, веснушчатый здоровяк примерно того же возраста, что Санни и Крис, работавший в типографии городской газеты и поэтому претендовавший в троице на роль интеллектуального лидера. — Надо было только проследить за своей мамашей, чтобы она не путалась с черными.

— Или за папашей, — вставил Крис Лэмб. — Чтобы он не спал с негритянками.

— С этим у них на Юге, говорят, строго было, — заметил Санни Маклиш. — Спариваться с неграми значило примерно то же, что спариваться со скотиной.

Они помолчали, сосредоточенно вливая в себя пиво из высоких стаканов, потом Бревер сказал:

— Слыхали, ребята, в Европе какой-то псих укокошил родственничка императора Австро-Венгрии. Теперь там может быть большая заваруха.

— С чего бы это? — спросил Лэмб, весьма туманно представлявший себе местонахождение Европы, а тем более Австро-Венгрии. — У нас такой же псих ухлопал президента, но все обошлось без лишнего шума.

— Нет, европейцы народ особый, обидчивый, — хохотнул Бревер. — Стоит им только плюнуть в физиономию, как они лезут в драку. Хотя мы, конечно, от них не больно отстаем — здорово всыпали мексикашкам.

— Верно, нас трогать опасно, — согласился Маклиш. — Взять, к примеру, моего покойного деда Роджера. То есть, он вообще-то покойником был еще до того, как я на свет появился. Так этот самый дедушка всю жизнь стрелял в здешних местах краснокожих. А после, значит, решил заделаться фермером. Но вот банда придурков решила заставить его поделиться с ними. Он ухлопал пятерых, а шестой застрелил его.

— Веселые были времена, — покачал головой Бревер. — Одно слово — Граница. А сейчас тут такая скукотища, хоть вой. Никакой тебе стрельбы, никаких налетов, никаких грабежей. Разве что в кинематографе только и увидишь по-настоящему крутых парней.

— Если сидеть на заднице в заведении Рика Бауди, да в кинематографе, то вряд ли научишься стрелять по-ковбойски, с двух рук.

— И что же ты предлагаешь? — Крис Лэмби внимательно посмотрел на него.

— Я? Я никогда никому ничего не предлагаю, — пожал плечами Маклиш. — Каждый волен сам выбирать себе занятие по душе. Например, продавать лопаты, мотыги, амбарные замки…

— … Или орудовать кувалдой, — спокойно парировал Лэмб. — На это ума еще меньше надо.

Маклиш хотел было вспылить, но сдержался.

— Крис, тебе ведь что ни предложи, ты все дерьмом обольешь, — устало улыбнувшись, сказал он. — Так что я предложу тебе выписать по почте револьвер долларов за десять, ухлопать своего хозяина, заграбастать дневную выручку и рвануть в Калифорнию. А там уже начать прожигать жизнь.

— Чтоб ты пропал, — беззлобно выругался Лэмб. — Я тебя серьезно спрашиваю.

— Здесь? — спросил Маклиш, понизив голос и обведя взглядом переполненный зал. — Неплохо. Еще лучше нам с тобой сейчас выйти на привокзальную площадь, встать в разных концах ее и побеседовать друг с другом, обсуждая наши планы. Да и что обсуждать-то, ведь нам почти невозможно собраться втроем — Стэн складывает из букв эту их брехню по ночам, а мы с тобой заняты днем. Вечером опять же не с руки — надо промочить горло у Бауди. Остается воскресенье. Мы надеваем маски, врываемся в церковь и грабим прихожан, заодно прихватывая и церковную кассу.

Бревер захохотал, ему понравилась шутка Маклиша.

— Да, — кисло поддержал веселье друзей Лэмб, — а потом, поделив награбленное, рвем в Калифорнию, чтобы там начать прожигать жизнь.

— Ладно, слушайте меня, — великодушно согласился Маклиш, жестом призывая приятелей придвинуться к нему. — Пятнадцать долларов умножить на двести — это сколько будет, а, Крис?

— Три тысячи, — вполголоса ответил Лэмб.

— Неплохо, правда? По тысяче на брата. Целый год, почитай, можно заниматься, чем хочешь.

— Да, — восхищенно прошептал Бревер, — знать бы только место, где эти три тысячи лежат.

— Предположим, я такое место знаю, — сказал Маклиш. — Иначе откуда бы мне знать сумму?

— Верно, — согласился Лэмб. — Где-то, значит, ты засек эти пятнадцать, помноженные на двести.

— «Где-то» — это в кассе железнодорожных мастерских. Каждую субботу. Мои пятнадцать долларов за неделю тоже лежат среди них.

— Хм, — с сомнением покачал головой Лэмб. — Надежно они лежат, ничего не скажешь. Там же, наверное, охрана?

— В том-то и дело, что никакой охраны, кроме кассира, вооруженного револьвером, и его помощника. Правда, в помещении, где располагается касса, на двери и окошке решетки.

— Вот видишь, — сказал Лэмб. — Сложно будет выковырять монеты оттуда.

— Конечно, — кивнул Маклиш. — В случае, если уж они попали в кассу, наверное, и пытаться не стоит. При малейшем подозрении кассир включает сирену, а это значит, что туда в момент сбежится целая толпа народа. Деньги надо брать в тот момент, когда они уже покинули банк, но еще не попали в кассу.

— То есть, по дороге, — подытожил Лэмб. — В чем их возят?

— Возят их в обычном автомобиле, я несколько раз видел его. Кассир и помощник забирают деньги в банке, загружают их в автомобиль, потом везут в мастерские. У ворот мастерских автомобиль на какое-то время останавливается, здесь его взять удобнее всего.