— Да, с этим трудно поспорить, — согласился Барт. — Но это дело, как оказалось, странным образом касается и меня.

— Тебя?! — изумление Дональда Иствуда было неподдельным, он даже как-то развеселился. — Ага, догадываюсь — именно ты поставлял им виски.

— Если бы, — невесело усмехнувшись покачал головой Барт. — Тогда бы уж я точно знал, за что мне придется отвечать. А так я оказываюсь в совершенно идиотском положении. Ведь этот Ковбой Мейсон, настоящая фамилия которого Маклиш, приходится мне родственником по женской линии — это сын моей двоюродной тетки, как совсем недавно выяснилось. То есть, мне он приходится троюродным братом. Сейчас в Чикаго находится его мать. Если в ходе судебного разбирательства будет достаточно часто повторяться ее имя — а совершенно исключить упоминание о ней, как мы с тобой понимаем, невозможно — то существует вероятность, что кто-то обнаружит и ее родственные связи. Я понимаю, что вероятность эта очень невелика, но ты же знаешь настырность газетчиков. Сейчас развелось столько теорий о наследовании предрасположенности к преступлениям и столько журналистов, следующих этим новомодным веяниям, что мне грозит опасность быть обвиненным во всех своих последующих злодеяниях одним махом.

— Да, такой вариант развития событий нельзя исключить полностью, — сказал Иствуд. — Но я думаю, что в наших силах свести до минимума упоминание имени твоей тетушки в ходе судебного разбирательства.

В рождественский вечер миссис Маклиш не пришла к Гамильтонам. Не появилась она и на следующий день. И только вечером третьего дня женщина в старомодной шляпе возникла на пороге дома Барта. Но он уже был готов к встрече с ней.

— Я поговорил с людьми, которые занимаются его делом, — он говорил уверенно, энергично, глядя прямо в глаза Сюсси. — Думаю, что нам удастся добиться вынесения максимально мягкого приговора. До суда вам не разрешат свидания с ним, такая уж… — он хотел произнести слово «специфика», но спохватился, что эта пожилая женщина с наивными светло-голубыми глазами вряд ли поймет, — такая уж особенность у этого дела. Я советую вам вернуться домой, встретить Новый год в кругу семьи, — улыбка, на которою он максимально мобилизовал себя, получилась достаточно ободряющей, — а потом вернуться в Чикаго в январе и поговорить с … ним.

— Может быть, надо… — она замялась, будучи не в состоянии произнести то, о чем хотела сказать еще в первую встречу, — надо как-то… У нас с мужем не очень много денег, но они все-таки есть. Поймите меня правильно, мы ничего не пожалеем.

Эх, знала бы она, насколько жалко выглядит, подумалось Барту. Вот бы рассказать кому-то из своего круга, как эта несчастная высказала предположение, что за несколько тысяч долларов — вряд ли у них с мужем есть больше — можно заставить множество людей, облеченных властью, достигших какой-то ступеньки карьеры, связанных обязательствами, приученных действовать в узких рамках писаных и неписаных законов рисковать всем, чего они достигли. Ведь об ужасных злодеяниях Ковбоя Мейсона помнит сейчас множество людей.

— Нет, — тем же бодрым тоном возразил Барт, — в этом нет абсолютно никакой надобности. Иначе зачем бы мне числиться вашим родственником?

И Сюсси ушла от него, почувствовав уже на улице, на морозе и в чужой тьме, разрываемой огнями фонарей, что эта встреча с сыном Уэйда была для нее последней, что она никогда уже не переступит порог его дома.

Она ехала в трамвае, ехала в поезде на жестком сиденьи третьего класса, а перед мысленным взором ее всплывало то лицо Барта, так похожее на лицо Уэйда, то лицо его жены, на котором приветливое выражение не могло скрыть подспудной тревоги и настороженности. Они были счастливыми, устроенными, благополучными людьми. Сюсси уже не была завистливой, годы тяжкого труда и лишений, как ни странно, притупили в ней чувство зависти, свели его почти что на нет. Да, сын Уэйда хорошо устроен в этой жизни. Сын Уэйда и Аннабел. А если бы это был сын Уэйда и Сюсси? Смог бы он стать таким, как Барт? Сюсси вспомнилась до мельчайших подробностей богатая обстановка его дома. Ей, привыкшей подсчитывать каждый десятицентовик, и в голову не пришло прикинуть, сколько это все может стоить — дорогая мебель, дорогие ковры, просторный дом. И вовсе не потому только, что она перестала завидовать богатым, что Барт был человеком из другого мира, который она уже привыкла не замечать почти, так как он совсем мало касался ее — разве что иногда нанося жестокие удары, как сейчас, угрожая лишить жизни Санни. Нет, Сюсси смотрела на Барта теми же глазами, что и четырнадцатилетняя девчонка, наблюдавшая за удалявшимся по кедровой аллее Уэйдом. Ничего нельзя вернуть. Ничего нельзя переделать. Господь Бог непреклонен.

Сюсси плакала. Слезы сбегали по щекам, падали на воротник пальто. Зачем ей суждено было покинуть отчий дом, милую Тару, где сейчас покоится прах ее матери, где доживает одинокий отец? Сюсси словно бы забыла, что у нее самой уже подрастают внуки, она перелистала страницы книги назад и смотрела сейчас на то место, где Уэйд скачет на лошади, а она стоит и провожает его взглядом. Вся ее последующая жизнь сжалась до нескольких строк, до беглого перечисления событий, казавшихся на удивление незначительными.

Господь Бог непреклонен, говорила себе Сюсси. Слезы не приносили ей облегчения, их вряд ли хватит для того, чтобы оплакать всю свою жизнь, начиная с того момента, когда она провожала взглядом стройную фигуру всадника в шерстяной кофте, и заканчивая той минутой, когда она прочитала письмо, отпечатанное на казенной бумаге, сообщающее, что с ее сыном случилась непоправимая беда. Все дни, все закаты, рассветы и луны сжались теперь в нечто серое и невыразительное.

Она приехала в Шайенн, разыскала на постоялом дворе фермера, который в тот день собирался ехать в том же направлении, в котором надо было добираться и ей, и уже под вечер переступила порог своего дома. Дэниэл встретил ее тревожным, вопрошающим взглядом. Сюсси вдруг стало нестерпимо жаль его, седого, выглядевшего стариком в свои пятьдесят семь лет, всю жизнь видевшего только свою ферму, свою работу да равнодушное, бесконечно огромное небо Вайоминга.

— Ничего, Дэнни, ничего, — через силу улыбнулась она, чувствуя комок в горле, готовый взорваться потоком предательских слез. — Я видела своего племянника, Барта. Он сказал, что все не так уж плохо. А Санни я не видела. Говорят, что не положено до суда.

Дэниэл молча обнял ее, легонько похлопал по спине.

— Да, старушка, — произнес он после довольно долгой паузы, подождав, пока слеза надежно увязнет в усах, и осторожно переведя дыхание, дабы не вырвался предательский всхлип, — будем надеяться, теперь нам другого и не остается.

Она получила свидание с сыном, когда уже прошел суд, и надеяться было абсолютно не на что. Санни, осунувшийся, небритый, с серым лицом, в дорогом, но уже сильно измятом костюме, выглядел за стеклом, затянутым металлической сеткой, еще более отчужденным, чем в зале суда. Он был уже несуществующим.

Сюсси вздрогнула, увидев его. Она на несколько мгновений потеряла сознание и изо всех сил вцепилась пальцами в крышку стола, чтобы не упасть. Залоснившиеся доски помнили, наверное, множество таких отчаянных, судорожных прикосновений, когда в руки уходит вся боль сердца, вся безнадежность, все отчаяние. Сюсси поняла, сколько страшных часов ее сыну пришлось провести наедине с самим собой, чтобы стать вот таким — живым мертвецом.

— Ничего, ма, — он словно прочел ее мысли, — теперь-то уже мне все равно. Теперь мне уже ничего не страшно.

Он хотел еще добавить «и ничего не жалко», но сдержался, осознав, что мать продолжает жить в отличном от его мире, где существуют еще надежда, сожаление и боль.

— Может быть, еще случится чудо, — он напряг деревянные мускулы лица, но вместо улыбки получилась страшная гримаса, похожая на застывший оскал покойника.

Чуда, разумеется, не случилось, если не считать того факта, что он довольно бодро поднялся, когда за ним пришли, чтобы обрезать ему штанины, грубо, словно на животном, выстричь клок волос на затылке. Сюда должны были накладывать электроды, чтобы электрический ток мог беспрепятственно проникнуть в тело и убить его.