6

В октябре пришли бандероли с верстками его статей — сразу из трех журналов, хотя он почему-то считал раньше, что статьи взяли только в одном. Октябрь был слишком жарким даже для Джорджии, хотя по ночам на землю уже опускался холод, нередко оставляя на опустевших полях серебристый налет, исчезающий сразу же, едва диск солнца вставал над горизонтом.

Билли возил Уэйда в Джонсборо, Мейкон и Атланту. Туда же он возил и Конни — с той только разницей, что Уэйду надо было по делам, а маршруты поездок с матерью возникали где-нибудь за проселочной дорогой и сильно зависели от настроения. Он стал играть в теннис с Джессикой Фонтейн на корте позади их усадьбы. Он оказался очень способным учеником и, случалось, уже выигрывал у нее по нескольку сетов подряд.

Это было странное зрелище — нет, не для стороннего наблюдателя. Ему, этому наблюдателю, не показалось бы странным, что молодой человек, одетый в свитер и брюки-гольф, играет с девушкой, одетой в свитер и юбку, не закрывающую колен — последнее не совсем обычно для здешних мест, но вполне терпимо. И игра не показалась бы никому странной — перебрасывание длинными ракетками маленького мяча через низко натянутую сетку. Ситуация казалась странной Билли, и он имел все основания предполагать, что столь же странной она представляется и его партнерше. Он стоял, ударяя мячом о землю, готовясь подавать, и видел напротив себя полусогнутую фигуру в неизменном сером свитере, а под шерстяной повязкой, охватывающей волосы — настороженный взгляд больших серых глаз.

Он не мог определить, к чему относится эта настороженность — то ли к готовящейся подаче, то ли к тому, кто будет подавать. Такое выражение глаз можно наблюдать у животных — оно практически одно и то же, когда лиса, например, издалека осматривает капкан, обнаруженный ею, и когда та же лиса наблюдает за другой лисой. Сравнение с лисой очень понравилось Билли, он с трудом удерживался от улыбки, когда стоял вот так, бил мячом о землю, ловил его при отскоке и смотрел в упор на девушку, замершую в ожидании — чего?.. Джессика ни разу не смутилась: не отвела взгляда, даже выражение ее глаз не менялось. Она его изучала, как изучает собрата ли, врага ли, человека ли осторожное и умное животное. И он готов был поклясться, что и она видит его точно таким же — изучающим.

Золотистые краски бабьего лета, гулкие удары мяча о землю, особенно четко слышные в дивно умиротворенном воздухе — кажется, уставшем уже разносить всякий шум и шорох, гам, скрежет и прочие грубые звуки и по странной прихоти или из лени передающем только звуки чистые и однотонные — да абсолютно безоблачное небо, отсвечивающее своей синевой на все и вся — это заставляло забыть о времени, выпасть из его течения.

«Наверное, так чувствует себя умерший спустя несколько мгновений после смерти, — думал Билли, — когда душа, покинув тело, раньше мучавшее ее своими страстями, желаниями и нуждами, бесстрастно и спокойно взирает на мир — прекрасный и гармоничный, а еще совсем недавно казавшийся таким зловещим и суетным».

Только это связывало их — игры на корте три раза в неделю: обязательно по воскресеньям и еще когда придется среди недели.

— Надеюсь, я не обязан на ней после этого жениться, — как-то шутливо спросил Билли, — или существующие здесь правила приличия уже обязывают к этому?

— Пока еще нет, — со странной улыбкой ответила Конни.

Он внимательно и серьезно посмотрел на мать.

— Ты и впрямь полагаешь, что мне это необходимо?

— Ты сам должен решить.

— Хорошенькое дело, — рассмеялся он. — Ты втянула меня в эти игры, ма, а выпутываться теперь должен я один. Слушай, а если говорить серьезно, то я почти убежден в том, что ее загнала в глушь, не несчастная любовь, а непризнание или неудача в какой-то сфере деятельности. Она не суфражистка, ма? Нет, для этого ей не хватает воинственности. Тогда остается одно — непризнанный талант. Она стихов не пишет, как ты? Нет, скорее всего — актриса.

— Отчего тебе так кажется?

— А, долго объяснять.

При следующей встрече с Джессикой, он спросил как бы невзначай:

— Вы были на Западе? В Калифорнии?

Раньше такие вопросы попросту исключались. Их разговоры сводились к погоде, к упоминанию о событиях, случившихся по соседству — словно бы они безвылазно провели здесь всю жизнь, выезжая в лучшем случае на расстояние не больше двадцати миль.

— Да, — удивленно произнесла она.

— Вас удивляет, что я спросил об этом? — Билли в упор посмотрел на нее.

Девушка явно смутилась, но совершенно не хотела подавать вида. «А она с характером, — отметил про себя Билли, — хотя и не суфражистка.»

— Я никому не расскажу об этом, — продолжил он, улыбнувшись совершенно бесхитростно. — Вы пытали счастья в том роде занятий, о котором еще ваши отец и мать не имели понятия — в кино, не так ли?

— Да, — теперь в ее взгляде светилось любопытство. — А как вы?..

— Узнал об этом? Просто догадался. Существует ведь много вещей, по которым можно кое-что узнать о человеке. А умение увязывать эти вещи в какую — то систему называется интуицией.

— Я думала, что это называется логикой.

— Вот как? — он взглянул на Джесс так, словно видел ее впервые. — Разве киноактрисе надо знать это? Я-то думал, что в кино все решает внешность и умение более-менее естественно держаться перед камерой. Впрочем, глядя на Бастера Китона или Чарли Чаплина, этого не скажешь — это я о естественности.

— Вам не нравится кинематограф?

— Почему же? Занятно иногда поглазеть на все эти пинки и подножки. Занятно, но не более того. Кинематограф, извините, тот же цирк.

— Совсем нет, — она выглядела расстроенной, раздосадованной, но никак не разозленной и не возмущенной. — У кинематографа большое будущее. Ведь вы сами только что сказали: каких-то двадцать лет назад о нем мало кто имел понятие. Как и об авиации, собственно говоря.

— Но ведь у кино так мало выразительных средств. Это далеко не театр, не говоря уже о литературе.

— А вы считаете, что у литературы есть шансы на развитие этих… выразительных средств. Мне кажется, что она уже исчерпала себя в этом смысле. Античные авторы писали точно так же, как Амброз Бирс или Джек Лондон.

— Вот, — Билли посмотрел на нее с комическим торжеством, — наконец-то мне удалось завести вас. Кровь Фонтейнов заговорила в вас. Говорят, ваши предки были вспыльчивы и весьма опасны во гневе?

— Говорят, — она не приняла шутки.

— Так вот, — Билли поднял ракетку так, как поднял бы указательный палец. — Джек Лондон — это еще не вся литература и далеко не лучшая ее часть, как я полагаю. И даже Амброз Бирс все-таки отличается от древних греков, этого может не заметить только тот, кто очень не хочет замечать или совсем ничего не замечает.

Ни тени запальчивости не было в его тоне, он произносил слова очень спокойно, даже со слегка скучающей миной, но в то же время и очень серьезно.

— Скажите пожалуйста! — теперь что-то новое и непонятное блеснуло в ее взгляде — отличное от того обычного изучающе — любопытствующего выражения. — И к кому же, по-вашему, я отношусь? К тем, кто не в состоянии ничего замечать?

— Нет, — он снова спрятался за завесой обычной своей иронии. — Вы-то как раз не относитесь ни к первым, ни ко вторым. Вы же оригинальны.

Он в упор уставился на нее, ожидая ответной реакции, весь отдавшись на несколько мгновений самому внимательному наблюдению. Сначала в ее больших серых глазах плеснулось нечто, похожее на раздражение, потом взгляд ее потух.

— Нисколечки я не оригинальна, — неожиданно просто произнесла Джесс. — И я закончу свои дни здесь, получая две тысячи долларов в год. В лучшем случае удачно выйду замуж.

— Это совсем неплохо. «Лучше видеть глазами, чем бродить душою, потому что это — также суета и томление духа». Это Экклесиаст, — прибавил он в ответ на удивленно приподнятые густые брови.

— Вы-то сами, похоже, не очень руководствуетесь этим советом, — сказала она.

— Увы! Совсем даже наоборот, — обезоруженно рассмеялся Билли. — В противном случае я бы давно уже попытался соблазнить вас.

И он опять очень спокойно окинул ее взглядом: длинные темные волосы, слегка повлажневшие на лбу под белой «индейской» повязкой, тоненькая белая шея, выступающие ключицы, острые груди, обтянутые тонким серым свитером — призывная и одновременно беззащитная, хрупкая плоть.