— Да, па, как только мы с мамой получили то извещение, так я сразу и подался в школу летчиков. Это было в марте семнадцатого, к концу года меня уже выпустили оттуда. А воевать, как я говорил, пришлось и того меньше.

— Но я, как выясняется, воевал еще меньше.

— Ладно, хватит с нас с тобой войн, отец.

— Билли, ты… ты очень повзрослел. У меня такое впечатление, что я не видел тебя лет десять по меньшей мере.

— Пора бы мне уже повзрослеть. У меня самого такое чувство, что мир сейчас на глазах стареет.

Опять, уже в который раз, наступила пора пахоты. Теперь Билли помогал Уэйду, распахивая поле на новом тракторе с двигателем внутреннего сгорания. Им понадобилось всего два работника со стороны да дядюшка Боб с племянником и внуком, чтобы распахать и засеять все триста акров, принадлежавших теперь Уэйду единолично. Уилл Бентин сразу после смерти жены передал ее долю ему. Но Уилл обычно каждую весну помогал в работе сеятелям — то ли сортируя семена, то ли вспахивая на муле маленькие клочки неудобья у болота. Теперь же он стал быстро уставать, голова его, руки и ноги как-то сразу, незаметно для всех домашних, стали дрожать старческой дрожью. Кожа на его лице приобрела восковой оттенок, глаза еще больше ввалились, лоб и скулы, казалось, вовсе лишенные плоти поверх костей, несли на себе зловещий признак. Большую часть времени Уилл проводил на лавочке с южной стороны сарая, одетый в суконную куртку, которой было чуть ли не столько же лет, сколько и ему.

— Не греет меня больше солнышко, — словно извиняясь, говорил Уилл. — А земля, наоборот, тянет к себе. Пора мне уже, пора. Моя Сьюлин уже давно зовет меня к себе. Теперь снится почти каждую ночь. Э, пережил я всех, не дело это. Восемьдесят третий год смотрю на белый свет.

Он говорил, и его выцветшие почти добела бледно-голубые глаза слезились, губы, ставшие за последний год фиолетовыми, тряслись.

— Хорошее здесь место, — говорил он, указывая рукой на семейное кладбище, расположенное совсем недалеко от усадьбы. — И мистер Джералд, славный старик, и миссис Эллин, жена его, там. И Сьюлин моя. Скарлетт вот только косточки свои сложила далеко от родного гнезда, пусть ей там земля пухом будет. Эх, Скарлетт, Скарлетт, и я тебя пережил. Что же делать, значит, Господь так решил, что б я оставался и смотрел на этот мир. Я должен благодарить Его за то, что у нас в Таре сейчас все хорошо, что он сподобил меня увидеть все это. Большего мне и не надо. Чуть-чуть только погожу, чтобы вы с севом управились, а там уже и лягу.

Он смотрел на сосны, на кресты и надгробья кладбища, на недалекое болото, и взгляд его был умиротворенным. Видел он себя таким, каким появился здесь больше полувека назад. Он сохранил эту землю, он все время обрабатывал ее, он взрастил своих троих дочерей, а еще племянника с племянницей, которых любил не меньше собственных детей, и он был бесконечно благодарен Богу за то, что тот дал ему силы во все пятьдесят четыре года, которые он прожил в Таре, работать, работать, работать. Уилл Бентин никому не мешал, ни с кем не ссорился, его почти не интересовало то, что происходило чуть дальше, чем за двадцать миль от Тары.

И он остался верен себе до последнего вздоха — свидетелем этого последнего вздоха не был никто. Уилл и тут постарался никому не докучать. Дядюшка Боб нашел его за сараем, лежавшего на теплой весенней земле так, словно он прилег отдохнуть. И все заботы, связанные с севом, уже оказались позади — Уилл сдержал свое слово. Тело его, когда и Билли подняли Уилла с земли, оказалось на удивление легким — фунтов сто, не больше. Уилл словно позаботился о том, чтобы не обременять других.

На похороны Уилла съехались три его дочери, с мужьями и детьми, с внуками. Даже у самой младшей, Джейн, был один внук. Сюсси выглядела очень постаревшей, смерть сына подкосила ее. Была здесь и живая история — Кэррин, превратившаяся в маленькую старушку с кукольным фарфоровым личиком. Морщины почти отсутствовали на ее лице, несмотря на то, что Кэррин уже исполнилось семьдесят два года. Кэролайн-Айрин О’Хара, почти не помнившая уже своих мирских забот, тем не менее, помнила все, что было связано с Уиллом.

— Уэйд, мальчик мой, — говорила она своим слегка скрипучим голоском, — ты же помнишь, какой это был человек. Я буду молиться Богу, чтобы душа его попала в рай. Только кажется мне, Господь и без моей молитвы примет ее туда — эту прекрасную, бесхитростную, беззлобную душу. Он понимал всех, он знал душу человеческую, следовательно, знал слабости и пороки. Но он умел прощать. Никто, абсолютно никто не может сказать об Уильяме Бентине худого слова.

И Билли убедился, насколько была права эта худенькая, стерильно — аккуратная старушка в монашеской одежде — не меньше ста человек со всего округа пришли посмотреть на Уилла Бентина в последний раз. Билли не знал подавляющего большинства из этих фермеров, торговцев, владельцев солидной недвижимости, рабочих, потомков плантаторов и батраков — негров, державшихся обособленно от белых, чуть поодаль, но все равно пришедших и провожавших. Он не ожидал увидеть такого скопления народа — ведь Уилл Бентин не был какой-то слишком уж известной личностью, особенно в последние годы его жизни.

Как только последний ком земли был брошен на могилу, пролился ласковый апрельский дождик, причем нельзя было понять, откуда он накрапывает — туч не было весь день, да и сейчас они казались светлыми и легкими, неспособными уронить ни капли воды.

— Вот таким он был — как этот дождик, — заметила Кэррин. — Это знак Божьей благодати.

Уилл упокоился рядом со своей женой Сьюлин на кладбище, которое уже становилось тесным: очевидно, люди, жившие в этой усадьбе раньше, не особо задумывались над тем, сколько еще придет и уйдет после них. Уэйд успел заказать и привезти гранитную плиту с именем и датами: «15 июня 1837 года — 18 апреля 1920 года».

«Вот какой кусок смог он вырвать у самого главного, самого коварного из врагов человека — времени. Сколько людей, сколько судеб, таких разных, было утянуто в забвение. Даже эти холмы, сосны не вечны, русло реки не вечно. Что уж говорить о людях, Лучший выход — уподобиться природе, быть простым и мудрым, как был мудр этот человек, лежащий под гранитной плитой. Он только и знал всю жизнь, что возделывать эту красную, не слишком-то и щедрую землю. Но даже его жизнь, такая простая со стороны была исполнена драматизма. Или взять хотя бы Кэррин О’Хара — кем она мне, кстати, приходится? Кажется, двоюродной прабабкой — ведь за ее добровольным уходом в монастырь стоит какая-то трагедия. Да, жизнь каждого человека надо рассматривать, как драму. Господи, но как давно это было — миг рождения Уильяма Бентина, и все же он наверняка не очень много мог вспомнить в другой миг — миг смерти».