11

Опять приближалась осень. Билли работал с утра до вечера, помогая Уэйду. Они раздобыли прицеп к новому трактору и теперь возили хлопок прямо в Джонсборо. На фабрике, которую держал Уэйд с компаньонами, поставили новую хлопкоочистительную машину, теперь пряжа получалась более чистой, более качественной, хотя цена ее, как заметил Билли, практически не выросла.

— Послушай, дед, мы же остаемся в убытке. Цена должна быть более высокой, в нее должны войти за — траты на новую хлопкоочистительную машину, — как-то качал он разговор с Уэйдом.

— Я-то понимаю, малыш, да только Кэнингхэм с Осборном боятся потерять клиентов. Если у нас вообще никто не станет брать пряжу, какой бы хорошей она ни была, тогда уж мы точно прогорим. По правде говоря, я не вижу иного выхода, кроме как продавать пряжу по прежней цене. Трудно найти новых покупателей на пряжу. Куда нам тягаться с крупными компаниями.

— Ну, с этим я не совсем согласен. У нас-то все под боком, а им приходится везти хлопок достаточно далеко. Оборудование у них, конечно, получше, но не намного. Единственное, чем они нас побивают — это размерами партий поставок. У нас есть два выхода, как я считаю. Первый — найти клиента, которому именно такая чистая качественная пряжа нужна для производства какой — то особой ткани. А второй — производить из этой пряжи ткань самим.

— Я уже думал об этом, Билли, о ткани, Но опять же Кэнингхэм и Осборн вряд ли решатся на это. Расходы слишком большие — надо строить новое здание, чтобы установить там ткацкие станки. И станки тоже надо на что-то покупать. На все нужны деньги.

— Ты же, наверное, знаешь, где взять деньги, дед… — Билли хитро прищурился.

— Наверное, знаю. Ты, конечно, имеешь в виду дядю Барта?

— Вот именно, его.

— Хм, а какой процент захочет он с нас взять под кредит? — теперь уже прищурился Уэйд.

— Дед, я тебя не узнаю! Ты же мне всегда рассказывал о том, что в нашей семье все всегда приходили на помощь друг другу.

— Ну, допустим, не всё и не всегда, я рассказывал тебе семейное предание о Джералде О’Хара, слышанное мною от тетушки Мелани, о том, как он, поставив на кон деньги общего с его братьями предприятия, выиграл в карты поместье. Только ведь случилось это лет восемьдесят назад. Времена с тех пор сильно изменились, малыш.

— Ладно, дед, я все понимаю. Придется сделать поправку на время, но рискнуть мы обязаны.

Поезд, делавший до семидесяти миль в час, помчал Билли через Чаттанугу, Франкфорт, Индианаполис Большие участки дикой прерии сменялись такими же большими территориями возделанной земли, через реки, которым он уже потерял счет, пролегли мосты, словно гигантские стальные скобы, стягивающие берега. Зрелище было захватывающим: под куполом неба, казавшегося особенно высоким из-за равнинного характера местности, уходили вдаль без конца и без края то сизоватая прерия, то ярко-желтая полоса скошенной пшеницы. В стеклянно-синем воздухе, словно молодое вино в бокале, играли золотые лучи солнца. Огромные города вставали, подобно призракам — сначала это было нечто, висящее в воздухе, окутанное голубоватой дымкой, напоминающее то ли пароход, скользящий по реке, то ли стаю огромных животных. Пространства обманывали — проходило не менее получаса, пока пароход или стадо животных только чуть увеличивались в размерах, а потом перспектива вдруг резко менялась, являя взору нагромождение зданий, клубок железнодорожных путей у вокзала, лес электрических опор, копошение пестрой толпы людей.

Чикаго, куда поезд пришел под вечер, напомнил Билли картинку, нарисованную на голубом стекле — озеро Мичиган служило фоном для рисунка, исполненного карандашом, оставлявшим полупрозрачные линии.

Билли в который уже раз задумался над тем, как не соответствуют свойства предмета его внешнему облику, особенно, если смотреть на этот предмет, любуясь только извивами линий или игрой красок. Да, Чикаго, конечно, можно было назвать «жемчужиной прерий». Но в том-то и дело, что с прериями город уже мало что связывало, за исключением разве что знаменитых боен, о которых Билли тоже был наслышан.

Город этот рос, подобно взрыву. За последние пол — века он увеличил свое население почти в пять раз. Теперь число жителей Чикаго перевалило за два миллиона. И в этом гигантском муравейнике, населенном наряду с потомками пионеров Запада и рудокопов Калифорнии и Скалистых гор также шведами, венграми, русскими, жил вот уже больше пятнадцати лет его дядя, Бартоломью Гордон Гамильтон. Дядя Барт, бывший моложе его матери на три года и покинувший Джорджию в возрасте восемнадцати лет. Дядя Барт, приезжавший в Тару тринадцать лет назад и дававший ему первые уроки бокса, дядя Барт, рассказывавший ему о Гайавате. Но сейчас, когда масштабы времени изменились, когда он, Билли, уже не был семилетним мальчишкой, получалось, что дядя Барт еще довольно молод и только на пятнадцать лет старше его.

Бартоломью Гамильтон сейчас жил в южной части города, на Мичиган-авеню. Билли без особого труда разыскал очень прилично выглядевший особняк с аккуратным газоном перед ним, с ухоженным цветником.

Позвонив у двери, Билли стал ожидать. Прошло с полминуты, прежде чем ему отворили. Молодая женщина — не старше тридцати лет на вид — с коротко стриженными платинового цвета волосами, с темно — серыми, широко поставленными глазами, со слегка вздернутым симпатичным носиком, в коротком шелковом платье, открывающем точеные колени, предстала перед ним.

— Добрый день, мэм, — Билли слегка наклонил голову. — Мне нужен мистер Бартоломью Гамильтон.

— Мистер Гамильтон сейчас отсутствует, — женщина окинула его внимательным взглядом.

— Но я надеюсь, он сейчас в Чикаго?

— Да, он в Чикаго, — Билли подумал о том, что женщина не слишком приветлива, несмотря на свою вроде бы располагающую внешность. Вообще, несмотря на правильные черты, лицо ее не притягивало к себе взгляда — типичный образчик того, что называется холодной красотой.

— Извините, мэм, я забыл представиться. Меня зовут Уильям Коули, я племянник мистера Гамильтона. А вы, очевидно, миссис Мод? Дядя Барт упоминал о вас в письме, которое он написал своему отцу. Правда, это письмо было написано достаточно давно — больше полугода назад. Надеюсь, за это время у вас ничего не изменилось?

— А что у нас должно было измениться? — она посмотрела на Билли так, как смотрит на назойливого посетителя портье отеля.

«Хм, кроме того, что она не особенно приветлива, ее еще нельзя назвать и остроумной. Чем же это дядя Барт так пленился в ней?»

— Измениться мог, например, адрес одного из вас.

— То есть, вы хотите сказать, что мистер Гамильтон за это время мог выставить меня из дома?

— Или вы его, — без задержки, но очень спокойно ответил Билли и посмотрел на нее в упор.

— Вы полагаете, что и такое возможно? — выражение ее лица почти не изменилось, только чуть сузились глаза.

— Да, я не исключаю и такой вариант развития событий. Послушайте, вы не могли бы мне сказать, в котором часу возвращается мистер Гамильтон, чтобы я мог подойти к этому времени?

— Разве вы не подождете его здесь?

— Здесь — это на газоне? — Билли улыбнулся самой простодушной улыбкой, на какую только был способен.

— Зачем же на газоне? Входите, пожалуйста, — она немного отступила, давая Билли дорогу.

— Спасибо, мэм, вы очень добры.

«Одно из двух: либо она, держа меня у входа битый час, давала любовнику возможность улизнуть через заднюю дверь, либо она чокнутая. Ни в первом, ни во втором случае дядюшке Барту не позавидуешь».

— Присаживайтесь, пожалуйста, где вам удобнее, — она обвела рукой просторный холл.

Удобнее всего Билли показался небольшой диванчик.

Не сказав ни слова, женщина удалилась в соседнюю комнату. Билли откинулся на спинку дивана и вытянул ноги. Судя по всему, дядю Барта придется ждать довольно долго и ждать в одиночку.

Но тут же он был приятно удивлен: миссис Гамильтон выкатила из комнаты, куда она недавно удалилась, столик, уставленный блюдечками, вазочками и бутылками.

— О! — вырвался у него удивленный возглас, и Билли привстал, чтобы помочь ей.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Вы удивлены?

— Чем?