И случилось чудо — за пятьдесят дней он создал около четырехсот страниц машинописного текста. Несомненно, это был роман — много героев, много планов, особенно во времени, достаточно прочный сюжет.

Он дал телеграмму Лоуэллу, чтобы тот сообщил, сможет ли он немедленно заняться своим клиентом Уильямом Коули. Лоуэлл ответил: «Куда вы запропастились? Приезжайте.»

Через два дня он уже сидел в конторе Лоуэлла в Нью-Йорке.

Бен Лоуэлл совсем не изменился, он выглядел так, словно прошел не один год, а один день с тех пор, как Билли покинул его.

— Старина, а вы изменились, — словно в ответ на размышления Билли о внешнем облике сказал Лоуэлл. — Вы здорово повзрослели. Но у меня такое впечатление, что вас совсем не интересует ваша собственная судьба — как литератора, я имею в виду. Уже прошло около полугода с тех пор, как выпущен ваш сборник стихов. У него, несмотря на небольшой тираж, появилась обширная критика. — Лоуэлл нашел ячейку в стеллаже за своей спиной вынул оттуда стопку газет и журналов. — Далеко не каждая новая книга удостаивается такого внимания. Сразу хочу вас предупредить — здесь около половины ругательных отзывов. Ни в коем случае не воспринимайте это всерьез. За каждым таким отзывом стоят зависть, амбиции, а то и чей-то заказ. Да-да! Это особое искусство — создавать имя. Если бы вы знали, старина, сколько на это тратится времени и сил. Ну да ладно, давайте теперь делить прибыль.

— Какую прибыль? — удивленно спросил Билли.

— Старина, вы очень счастливый человек, честное слово, — Лоуэлл покачал головой. — Ведь у нас был подписан договор относительно издания вашего сборника стихов. Он, сборник, правда, еще не совсем до конца разошелся, но тысяч шесть-семь вы уже сможете получить. Как только появились ругательные статьи, он стремительно стал распродаваться. У вас уже есть имя, молодой человек! Вы даже не можете представить себе, как много это значит.

Лоуэлл поднял пачку газет и журналов и потряс ею в воздухе.

— По меньшей мере около полумиллиона читателей — заинтересованных читателей, следящих за новинками литературы — прочтут это. Если бы сейчас, по горячим следам, запустить еще какую-нибудь вашу вещь, она бы распродалась вмиг.

— У меня такая вещь есть, — сказал Билли. — Именно поэтому я к вам и приехал.

— Что же это, — спросил Лоуэлл, — стихи, проза?

— Проза. Я так думаю, что получился роман.

— Даже так, — Лоуэлл сосредоточенно постучал пальцами по столу. — Хм. — Он посмотрел на часы. — Вот что, старина. Вы где остановились?

— Пока еще нигде, — пожал плечами Билли.

— Тогда вперед. Я закажу вам номер в отеле «Ридженси». Оплатите из гонорара, вернее, я сам оплачу с вашего позволения. В ресторане отеля сегодня собираются несколько литераторов, которых бы я назвал новой элитой. Все новые, за исключением одной очень старой. Это старушка Стоун — не слыхали о такой?

— Слыхал, — пожал плечами Билли, — но я не думал, что она…

— Зря вы так не думали, — перебил его Лоуэлл. — Вы считаете, что если она сама за свою долгую жизнь не создала ничего путного, то ее мнение ничего не значит. Ошибаетесь, мой юный друг! Я же говорил вам, к каким ухищрениям прибегают люди, чтобы создать себе имя. Иногда, правда, это происходит и без их участия, но для этого нужен несомненный талант. А бывает и так, что человек очень мало написал, да и то малое, что он создал — сплошь дерьмо при ближайшем рассмотрении. И вдруг в один прекрасный день обнаруживается, что он знаменит — хотя бы в литературных кругах. Этого вполне достаточно, чтобы бывать на приемах, занимать деньги в долг или попасть к кому-то на содержание.

Билли вспомнил, что говорили о Лоуэлле Пирсонс и Робинсон с год назад. Член семьи литераторов, у которого то ли недостает таланта, то ли недостает трудолюбия. Наверняка устами Лоуэлла говорит уязвленное честолюбие, но не прислушиваться к его словам было бы по меньшей мере неосмотрительностью. Есть истина в его рассуждениях об удаче — достаточно вспомнить оленя, которого они с Уэйдом убили прошлой осенью — одна пуля, как оказалось, была пулей из его «винчестера», а ведь он в подметки не годится своему деду как охотник.

— Итак, слушайте, — Лоуэлл отпер сейф. — Вот вам пятьдесят долларов — все в счет гонорара. Я вычту их, как и оплату за проживание в «Ридженси». Эти пятьдесят долларов для того, чтобы расплатиться за ужин. Этого даже много, но не мелочитесь, надо произвести впечатление. Вы ведь почти что знаменитость уже, понимаете?

— Не понимаю, — серьезно ответил Билли.

— Господи Иисусе, ведь я же объяснял вам, что если вас не знают в вашем медвежьем углу на Юге, то на Востоке вы известны не намного меньше, чем боксер Демпси. Так вот, на ужине будет издатель Снизуэлл. Я как бы невзначай заведу разговор о том, что у вас — тоже совершенно случайно, мы эту операцию якобы и не готовили заранее — оказалась рукопись нового романа. Почему все должно производить впечатление экспромта? Снизуэлл в любом случае возьмет ваш роман, но если у него возникнет впечатление, что мы хоть в какой-то степени навязываемся ему, он заплатит вполовину меньше, даже невзирая на успех вашего сборника. Смекаете, старина?

Когда Билли появился в «Ридженси», для него уже был заказан одноместный номер с ванной, душем и телефоном. Помывшись, побрившись, он критически оглядел свой костюм и подумал, что для ужина в таком шикарном отеле надо было бы надеть что-нибудь получше, но ему и в голову не пришло заботиться о приобретении нового костюма. Пусть принимают его таким, каков он есть. Тем более, что, как сказал Лоуэлл, половина критических статей содержала сугубо отрицательные отзывы. Вообще-то, судя по тому, что он уже успел просмотреть по дороге в отель, его наверняка ругали и во всех остальных статьях. Лоуэлл просто подсластил пилюлю.

Вскоре раздался телефонный звонок, это был Лоуэлл.

— Старина, минут через двадцать спускайтесь в ресторан. Рукопись романа, естественно, должна оставаться в номере, но вы должны быть готовы забрать ее оттуда сразу же, если понадобится. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал Билли. Лоуэлл уже начинал утомлять его. Вспомнилось, как обращался с Лоуэллом Робинсон. Ясное дело, Лоуэлл никогда в жизни не стал бы суетиться, если бы не светили щедрые комиссионные.

Билли не спеша оделся, прошелся щеткой по костюму. Черт с ними, с этими снобами, пусть зубоскалят, если им захочется. А вообще для колорита неплохо было бы появиться в голубом хлопчатобумажном комбинезоне и тяжелых ботинках из воловьей кожи. Он представил себе выражение лица Лоуэлла в случае своего появления в таком виде и хмыкнул. Ладно, пора уже опускаться.

Едва Билли переступил порог ресторана, как Лоуэлл сразу поспешил ему навстречу. Широчайшая улыбка освещала лицо литературного агента.

— Все в порядке, старина, — Лоуэлл улыбался столь широко, что непонятно было, как он при этом умудрялся еще и говорить. — Снизуэлл здесь и Гертруда Стоун тоже. Остальные значения практически не имеют, но постарайтесь их хотя бы не особенно злить.

Он подвел Билли к столу, во главе которого сидела тучная дама в глухом темно-коричневом платье с доброй полусотней мелких пуговиц и очках в тонкой никелированной оправе. Это и есть Гертруда Стоун, догадался Билли. А кто же из них Снизуэлл? Внезапно его внимание привлекла девушка лет двадцати. Легкое светлое платье, практически полное отсутствие косметики, из украшений только изумрудные сережки. Ее нельзя было назвать красавицей, но черты ее лица — каждая по отдельности не очень правильная: и широковатый нос, и тяжеловатый подбородок, и выдающиеся скулы — образовывали то, что называется совершенным ансамблем. Особенно привлекали к себе глаза, серо-зеленые, с широким разрезом.

Билли очень хотелось, чтобы Лоуэлл усадил его так, чтобы девушка оказалась если не напротив него, то хотя бы так, чтобы он мог видеть ее, не рискуя свернуть себе шею. Лоуэлл не подложил ему свинью, девушка оказалась сидящей наискосок от него, отделенная всего двумя соседями.

— Леди и джентльмены, — громко сказал Лоуэлл, — разрешите представить вам Уильяма Коули, наделавшего столько шума в этом году. Я считаю, что у этого молодого человека многообещающее будущее.