1

— Уже пятые сутки полный штиль, — жаловался мистер Флетчер. — Если бы все это происходило в те времена, когда ходили под парусами, мы бы давно загнулись от жары и тоски. Даже электрические вентиляторы, которых не было во времена парусного флота, не спасают. Как же они все-таки переплывали океан, эти сумасшедшие?

— Очевидно, у них было какое-то средство, — его собеседник, высокий поджарый американец с густыми каштановыми усами, в кепке с длинным козырьком, сидел в шезлонге, вытянув длинные ноги, уже загоревшие дочерна.

— Вы, мистер Коули, просто стоически переносите эту жарищу, — с завистью сказал Флетчер. Он был одет так, как одевается типичный англичанин в тропиках: белые полотняные шорты, такая же полотняная куртка с короткими рукавами и пробковый шлем. Красное, обрамленное рыжими бакенбардами лицо Флетчера лоснилось от пота.

— Уверяю вас, в этом совсем нет моих заслуг, — сказал американец. — Я ведь из штата Джорджия, а у нас там летом почти так же. Такая же солнечная погода.

— Вы называете это погодой, мистер Коули? По мне это пекло!

— Ничего, мы уже стали сваливаться в южные широты, в Кейптауне будет совсем холодно, ведь у них сейчас зима.

— До Кейптауна еще едва ли не неделя хода, — проворчал Флетчер.

— Дня четыре, не больше. Не вешайте нос. «Правь, Британия, морями» — ведь это про вас сказано?

— Наверное, и про меня тоже. Угораздило же нас иметь такую империю, где солнце никогда не заходит. А если еще такое солнце, как сегодня и в предыдущие четыре дня… — он махнул толстой красной рукой, покрытой рыжими волосами.

— Трудно быть гражданином великой державы, — рассмеялся американец. — В этом я с вами согласен. Вам приходится мотаться по белу свету, поспевая во все концы империи, постоянно смотреть за соседями, чтобы они не оттяпали себе кусочек, но зато у вас не было «сухого закона», от которого так страдали мы, американцы. Больше полутора десятков лет жажды. Теперь все позади. «Сухой закон» уже с год, как отменен, кризис, кажется, тоже идет на убыль, так что есть достаточно много поводов для оптимизма. Появятся такие поводы и у вас.

— Ну, лично вас, мистер Коули, кризис не здорово коснулся, как я полагаю, — сказал Флетчер.

— Почему вы так решили?

— Так ведь ваши книги читает весь мир. Вы их писали, кто-то их да покупал — не в одних только Штатах. Так что кризис сам по себе, а вы сами по себе.

— Нет, я тоже почувствовал это на своей шкуре, — покачал головой Коули. — Я большую часть времени, с самого начала кризиса, жил в Штатах, в усадьбе моего деда. Он чуть не разорился. У него были ткацкая и прядильная фабрики, которые пришлось закрыть на время. И фермеры вокруг разорялись. А быть среди всего этого и чувствовать себя счастливым, даже если у тебя есть деньги, просто невозможно, уверяю вас. Да, с моими деньгами я не чувствовал себя счастливым. Правда, без них я был бы еще несчастнее, — он улыбнулся какой-то мальчишеской, застенчивой улыбкой.

— Ваш дед что же, занимается еще делами в его возрасте? — удивленно спросил Флетчер.

— Так ведь он ненамного меня старше — всего-то на тридцать семь лет, — пошутил Коули. — Ранние браки во времена молодости деда и моих родителей тоже были явлением обычным. А относительно возраста я могу сказать вот что: если человек забудет о нем, то он и стареть будет медленнее. У нас, у нашей семьи, есть няня, негритянка, которой сейчас восемьдесят девять лет. Она помнит рабство, прекрасно помнит войну Севера и Юга. И представьте себе, это еще очень бодрая старушка. Она выглядит так, как выглядела и десять лет назад.

— Это все, наверное, оттого, что ей климат вашего штата подходит, — кисло пошутил Флетчер, — где жарко, как в Африке. Только тут черные не особенно долго живут. Особенно на рудниках да шахтах.

Флетчер был горным инженером и он знал, о чем говорил.

— Ладно, уже время готовиться к обеду, — Коули взглянул на часы и бодро вскочил с шезлонга. — Вы остаетесь, мистер Флетчер?

— Да нет, тоже пойду. Может, душ и вентилятор прибавят мне бодрости.

Спустившись с прогулочной палубы, Коули постучал в дверь своей каюты. Невысокая белокурая женщина с большими голубыми глазами открыла ему.

— Как ты, Джоан? — в голосе Коули слышалась озабоченность.

— Уже гораздо лучше, Билли. Через пару дней я окончательно приду в форму, и тебе не придется сожалеть о том, что ты потащил за собой такую развалину.

— Милая ты моя развалина, — он поцеловал ее. — Старая ты моя старуха. Ничего, на этих широтах многие раскисают. Неисследованное медициной явление под названием «лихорадка пятнадцатой широты». Наверное, от нее умер и Наполеон — где-то тут неподалеку остров Святой Елены. Ничего, ты придешь в норму.

Обедали они в кают-компании с капитаном судна мистером Крошоу, высоким, высохшим, словно палка и не потеющим даже в тропическую жару.

Разговоры за обедом вертелись вокруг погоды и политики. Поскольку погода в последние несколько дней стояла на редкость однообразная, то и разговорная тематика давала крен на другой борт.

— С Германией это добром не кончится, помяните мои слова, — говорил Бриджес, англичанин, который, как и Флетчер, ехал работать в какую-то компанию в Родезии. — То, что там к власти пришли фашисты, обязательно будет иметь следствием неприятности для близких соседей — для нас, англичан, и для французов.

— Но ведь в Италии у власти тоже стоят фашисты, — возразил ему один из немногих американцев, тоже, как и Коули, находившихся на борту «Куин Мэри», грек из Нью-Йорка по фамилии Пипиридис. — И там полнейший порядок. Все бандиты сидят в тюрьмах, поезда ходят строго по расписанию, почти нет безработицы. А мы, американцы, только-только начали выползать из самой глубокой ямы за всю нашу историю. У нас полно безработных, на наших улицах средь бела дня палят из автоматов, а если бандиты и попадают в тюрьмы, то только за неуплату подоходного налога.

— Итальянцы — одно, немцы — другое, — стоял на своем Бриджес. — Недаром в мировой войне Италия воевала в союзе с англичанами, французами и американцами против немцев и австрийцев.

«Все они прекрасно разбираются в политике, — думал Коули, — все они прекрасные стратеги, все они выдающиеся философы. Единственное, чего им не хватает, так это ума, чтобы скрыть все свои дарования от других.»

Потом они с Джоан опять вернулись в свою каюту, он лег на жесткую, привинченную к полу койку и стал читать. Джоан, сидя на такой же койке напротив, спросила:

— Это у тебя Фитцсиммонс?

— Да, — ответил Уильям Коули. — Сладенький Фитцсиммонс. Не надо бы ему писать сценарии для Голливуда. Был же у него какой-никакой талант. А он все думал, что сценарии сделают его богатым. Он вообще богатых считал особой кастой, не такими, как все остальные люди. Ошибался. А когда понял, что ошибался, тут ему и крышка. Как ты думаешь, а мне скоро будет крышка?

— Ну что ты! Когда в год делаешь по роману, то, наверное, невольно начинаешь думать, что наступит год, когда ты не сможешь сделать столько, сколько сделал в предыдущий. Ты просто устал, тебе необходимо сменить обстановку.

— Вот мы ее и меняем. Знаешь, это ты верно подметила, что я боюсь, когда приходит следующий год, и у меня ничего не готово. Вот в этом году, например, я еще ни черта не сделал.

— А это и не обязательно, Билли! Тебе тридцать пятый год, а ты уже выпусти целых семь книг.

— Всего семь книг, Джоан! Свою первую книгу — я имею в виду большую, настоящую книгу — я увидел напечатанной, когда мне было двадцать два года. Я был молод, меня обдирали издатели, но я создавал одну вещь за другой, чтобы уж на следующей-то, очередной книге наконец разбогатеть. А теперь есть богатство, но почти нет желания кому-то что-то доказывать. Все проходит — банально звучит, но есть в этом неумолимость формулы. Ты помнишь, еще лет пять-шесть назад в Голливуде мелькала некая Джессика Фонтейн? Ну, выразительная, большеглазая, с высокой грудью, к которой она постоянно прикладывала руку?

— Да, теперь припоминаю что-то, — сказала Джоан. — У нее были такие дивные, густые брови.

— Звук, пришедший в кино, уничтожил ее.

— А ты откуда знаешь про Джессику Фонтейн?