2

Уильямс оказался краснолицым, не очень высоким, коренастым. На нем был охотничий костюм, состоявший из защитного цвета френча, таких же бриджей и высоких шнурованных башмаков. Голову белого охотника прикрывала широкополая шляпа, когда-то, очевидно, бывшая того же защитного цвета, что и костюм, но теперь совершенно вылинявшая от солнца.

— Я, как вы догадываетесь, получил вашу телеграмму, — сказал Уильямс. — Вещей у вас много с собой?

— Нет, три не очень больших чемодана и еще рюкзак, — ответил Коули.

— Отчаянный вы народ, — покачал головой Уильямс. — А некоторые берут с собой барахла столько, что и в двух грузовиках не вывезешь. Сейчас мы проедемся вон на той развалюхе к аэропорту, точнее — к тому месту, где может сесть самолет.

«Развалюха» оказалась довольно вместительным двухосным автомобилем с брезентовым верхом. Водитель автомобиля тоже был белым, как и Уильямс.

До импровизированного аэродрома, то есть, относительно ровного участка местности, оказалось миль пять. Дар-эс-Салам, промелькнувший за запыленным стеклом, показался Коули декорацией, вырезанной из цельного куска известняка. Людей на улицах было мало, это совсем не соответствовало представлению Коули об этом городе.

Он подмигнул Джоан, переоблачившейся в новый комбинезон цвета хаки, панаму и башмаки с толстой подошвой и сидевшей напротив него на крашенной деревянной скамеечке:

— Все только начинается, старушка.

Самолет оказался почти таким же небольшим, как и автомобиль, разве что корпус его был дюралевым, но скамеечки внутри очень напоминали те, что были в автомобиле.

— Мы сейчас летим в Арушу, — сказал Уильямс. — Все интересное можем увидеть уже сейчас.

Места в салоне самолетика — если это можно было назвать салоном — оказалось мало. Чемоданы и рюкзак заняли почти все пространство, свободное от трех тел. Кресло пилота находилось прямо перед пассажирами.

Сначала мотор оглушительно затрещал, фюзеляж самолета задрожал противной мелкой дрожью, потом треск мотора перешел в ровный рев. Самолет немного развернулся и, слегка покачиваясь на неровностях поля, побежал. В окошках замелькали далекие кустарники и деревья, там и сям разбросанные по желтой равнине. Потом последовал несильный толчок, кучки деревьев и кустов быстро ушли вниз, к земле, будто сплющившись. Открылась панорама, которую нельзя было увидеть снизу: звериные тропы, тянущиеся цепочками к пересохшим водопоям, несколько неглубоких водоемов, которые еще не высохли, горы на горизонте.

— Глядите-ка, сколько зверья сразу, — Уильямс, перекрикивая рев мотора, показывал в иллюминатор.

Там, внизу, бежали зебры — сверху были видны только их округлые спины, на которых нельзя было разглядеть полос — и антилопы-гну. Животных и в самом деле было много, они растянулись в несколько цепочек. Когда тень самолета падала на них, они отчаянно шарахались в сторону.

Но потом зебры и антилопы стали совсем крохотными, и нельзя было различить уже, бегут они или стоят на месте. Цвет равнины из желтого сменился на сероватый, вскоре пошли предгорья, где антилопы карабкались вверх по едва заметным тропам. Затем возникли горы, серые, с ярко-зелеными зарослями в ущельях, со склонами, покрытыми молодой бамбуковой порослью.

Растительность постепенно редела, исчезала, горные пики становились острее, ущелья — темнее. Они видели однообразную картину в продолжение полутора часов, потом вдруг что-то стало наплывать сбоку, с северной стороны, и они увидели квадратную белую вершину, даже на таком расстоянии казавшуюся огромной.

— Вот она, красавица, — Уильямс выглядел очень довольным, будто это величественное, сверкающее льдом и снегом творение природы было делом его рук.

— Килиманджаро. Почти двадцать тысяч футов. Масаи называют вершину горы «Домом бога».

А гора проплывала сбоку — величественная, безмолвная. Казалось, и рокот мотора не мог достигнуть этой холодной, безжизненной поверхности. Они пролетали мимо горы необычайно долго, словно бы самолет завис в воздухе и не продвигался вперед.

Коули прильнул губами к уху жены:

— Вот, детка, только ради этого стоило попасть сюда.

Вскоре опять пошли горные озера, заблестели, словно струйки расплавленного металла, бегущие речки, зазеленели ущелья. Минут через десять самолет приземлился в Аруше.

С непривычки к высоте было тяжело дышать, сердце учащенно билось.

— У вас может поначалу кружиться голова, — предупредил Уильямс. — Здесь высота над уровнем моря до четырех тысяч футов. Ничего, скоро мы спустимся пониже.

Они заночевали в небольшой гостинице. Ночью было слышно, как где — то работает радиостанция. Попискивание, сигналы, обрывки музыки, слова незнакомой речи. В гостинице было опять две койки, что напомнило им каюту корабля.

Джоан не стала спать на своей постели, перебралась к нему, стало тесновато. Но Коули было очень приятно, что Джоан сейчас с ним — вот так, совсем рядом, тесно прижавшись. Она спала, положив голову на его плечо. Англичанка, которая была старше его на два года, имевшая двоих, уже почти взрослых, детей.

Она разошлась с мужем давно, больше десяти лет назад. Уильям Коули никогда не спрашивал о том, что это был за человек. Бывший муж Джоан был ему безразличен.

Он лежал и думал о том, как хорошо, что Джоан с ним сейчас. И как плохо, что они не нашли друг друга раньше.

Да, он встретил ее чуть больше трех лет назад. Он только что развелся тогда. Удивительная вещь, сейчас в Атланте живет женщина, с которой он прожил без малого шесть лет, а он эту женщину почти не вспоминает. Получается, что просто нечего вспоминать. Эстер, так зовут женщину, которая была его первой женой. С ней живет его сын, которому в этом году исполняется девять лет. Когда сын подрастет, хорошо бы взять его с собой вот в такое путешествие. Он славный парнишка, Эрни. Только бы мать не испортила его своим воспитанием. Нет, обязательно испортит. Женщина-трясина, женщина-пустыня, женщина-катастрофа. Остается спросить себя, как это его угораздило жениться именно на ней, да еще жениться в Атланте. У Эстер все время простодушное выражение лица. Этим-то она его, наверное, и пленила. Он привык видеть печать лицемерия на лицах окружавших его в то время людей, а тут вдруг наивность и непосредственность. Святая, можно сказать, простота. А потом эта женщина стала делать из него нечто, похожее на предмет домашнего обихода. Это было хуже, чем если бы он был альфонсом. В той ситуации его нельзя было назвать альфонсом по двум причинам. Во-первых, после выхода третьего романа денег у Коули было, пожалуй, побольше, чем у отца Эстер, владеющего самым большим отелем в городе. А во-вторых, положение альфонса обязывает его постоянно заботиться об утолении сексуального аппетита своей дамы, у Эстер же этот аппетит был более чем умеренный. Ей, наверное, стоило бы родиться мужчиной и дослужиться до чина полковника. Эстер наверняка бы дослужилась. Очень жаль, что он прожил с нею эти шесть лет. Она считала занятие мужа чем-то несерьезным. Черт бы их побрал, эти уважаемые семьи Атланты! Она чуть не погубила его. Муж-писатель устраивал ее гораздо меньше, чем муж-бизнесмен, муж-биржевой маклер и даже, наверное, муж-водитель трамвая.

И Джоан все это время была с другим. Это ужасно несправедливо — то, что они не встретились лет на десять раньше. Нет, лучше на двенадцать лет раньше — он, кажется, именно тогда был в Лондоне в первый раз. Все равно, и это не помогло бы — она к тому времени уже была замужем. Ее сыну уже семнадцатый год.

Становится холодно, подумал он, а здесь только эти тонкие одеяла, напоминающие армейские. Хорошо бы забрать еще то, что Джоан оставила на своей кровати, когда перебиралась к нему. Ничего не получится, тогда он разбудит ее.

Джоан почти всю жизнь провела в Лондоне. Из всех видов спортивных развлечений знала только теннис. Он научил ее стрелять. И Джоан оказалась способной ученицей. Коули почему-то казалось, что она будет закрывать глаза на первых порах, когда нажимала на спуск. Но этого не произошло. Сюда она взяла свое отлично пристрелянное ружье — «манлихер» калибра 6,5.

Интересно, подумал Коули, ей самой никогда бы и в голову не пришло заниматься охотой на крупного зверя. Да и вообще охотой она не стала бы заниматься. Может быть, она научилась всему этому только потому, что так нравилось ему, Уильяму Коули? Она вообще во многом слушалась его. Женщина с большим житейским опытом, она, наверное, имела полное право относиться к нему, как к своему сыну, которому пошел семнадцатый год.