- А сон здесь причём?

- Как, причём? Данные, накопленные во время бодрствования, требуют времени на переработку. Чем больше данных, тем больше требуется времени, а стало быть, и сна. Младенцы много спят, потому что много думают. В определенном смысле, конечно. А вот стариков часто мучает бессонница: модель-то сформирована. Разумеется, это не все функции сна, но это сейчас не важно, - Басмач разделил апельсин на дольки и понюхал пальцы, - Хотите вашу  апельсинку?  Угощаю!

- Спасибо, - сказал Дорожная Пыль и взял одну дольку.

- Видите,  как у вас работает модель пространства? Вы безошибочно предсказали по результатам зрительных ощущений последовательность сокращений мышц и взяли свою дольку! Вы бы её взяли после предсказания даже с закрытыми глазами. Дураку понятно, что для формирования хорошего пространства нужны хорошие данные. Вот я – неплохой полузащитник, но сколько бы  ни тренировался, мне не стать Месси. Знаете почему? У Месси с детства более детальная модель пространства. Меня, например, пеленали, а его, может быть, нет. Может быть, он с рождения в бассейне с родителями плавал. Вот, грубо, как-то так. Ладно, оставим пространство. Малыш растёт, начитает ходить, потом говорить. Он везде тычет своим пальцем и спрашивает, как называть те или другие объекты. Понятно: идет формирование языковой модели мира. Она догоняет классификационную модель. Проходит немного времени, и малыш овладевает искусством врать. Это серьёзный этап. Он говорит о том, что человечек научился двигаться от понятия к понятию  и научился настолько, что может формировать ложное движение.

- Подождите, Басмач. Животные не умеют говорить, но обманывать тоже умеют. Так что это умение не связано с языковой моделью.

- Нет, умение врать – свойство только языковой модели. Надо различать враньё и хитрость.

- Не вижу разницы.

- Ну, как же, батенька? Вот, например, богомол прикинулся веточкой, безобидная змейка – ядовитым аспидом, у бабочки на крыльях рисунок глаз, муха разрисована под осу, опоссум прикинулся трупом – всё это примеры хитрости, создающие ложный результат работы системы распознавания, и именно за счёт этого правильно работающий механизм  связи понятий даёт неправильный, желаемый для хитреца прогноз.

     Понятно? Хитрость – это создание параметрических искажений, вызывающих ошибку в работе системы распознавания образов.  И это срабатывает только потому, что вся остальная модель работает правильно. Допустим, окраска молочной неядовитой змеи копирует окраску кораллового аспида. Правильно работающая модель какого-нибудь хищника ошибочно относит молочную змею к разряду крайне ядовитых змей и предсказывает большие проблемы при нападении на неё.

- А вот, например, львы охотятся: одни прячутся, другие загоняют стадо. Это хитрость или обман?

- Это обман в виде хитрости, а не в виде вранья. Спрятавшиеся создают сбой в системе распознавания так, что в этом направлении львов как бы нет. Типичная хитрость. Враньё – вещь принципиально отличная. Враньё – это неправильная работа системы понятий и их связей. Уже отсюда следует, что такое возможно только для языковой модели, поскольку для создания сбоя в работе этой системы она должна быть отделена от восприятия: движение по этой структуре не должно на каждом шагу требовать актов восприятия. В противном случае враньё будет невозможно. Есть ещё более изощрённые формы вранья. Это, например, обман на мотиве. Говорящий излагает всё правильно, факты не искажает, следствия верные. Но  вот почему он это говорит? Здесь обман. Это тоже свойство языковой модели. Однако, мы отвлеклись. Вернёмся к нашему малышу. Так вот, он сначала научился хитрить, а потом врать.  Следующий этап – эпохальное событие: он стал понимать юмор и рассмеялся от первого анекдота. Думаю, ему где-то лет пять-шесть.

- Я опять, наверное, не в тему, но животные тоже умеют смеяться, - упёрся Дорожная Пыль.

- Ну, конечно же. Животные умеют радоваться и даже смеяться. Но юмор – это эксклюзив языковой модели. Юмор – это дополнительный источник радости и смеха, которого нет у животных. Для того чтобы понять юмор, надо уже уметь врать.

- ???

- Да-да! Что вы на меня так смотрите? Знаете, как устроен стандартный анекдот? Несколько раз, обычно три, настойчиво фиксируется ситуация и её возможное развитие, причём так, что у слушателя формируется устойчивый языковой прогноз. Собственно начало хорошего анекдота и призвано создать этот прогноз. Потом вдруг неожиданно оказывается, что из этих же посылок следует совсем другое, парадоксальное, но то же нормальное следствие. Это расхождение и вызывает смех. Что здесь важно? Для того, чтобы создать ложный прогноз и потом осознать его ложность,  говорящий и слушающий должны уметь врать. Это необходимое, но не достаточное условие юмора. Достаточное условие создаёт появившийся новый элемент – критическая функция. Критическая функция – это умение сравнивать прогноз и то, как на самом деле. Критическая функция – это начало моста в обратную сторону от языковой модели к классификационной, потому что «как на самом деле» - это возврат обратно к восприятию.

- Знаете, мне в жизни не раз встречались люди, у которых было плохо с восприятием юмора. Почти всегда они были не совсем психически здоровы.

- Согласен. Я, конечно, не врач, но должен отметить, что шизофреники часто имеют прекрасную языковую модель, замечательно ею пользуются, но имеют нарушения критической функции. Им сложно оценить правдивость прогнозов своей языковой модели. Лучший способ это выявить - потравить анекдоты. Ладно, продолжим.

     Ребенок сформировал языковую модель, и появился внутренний диалог. Теперь он может двигаться в этой модели без восприятия мира. Все говорят ему, какой он хороший, необычный, и его внутренний диалог ускоренно формирует личность. Модель мира развивается, развивается и движение от восприятия к языку и, главное, движение от языка обратно к образам. В этом трудном процессе важную роль играют страшилки. Вы знаете, что дети их особенно любят? Хорошая страшилка своей эмоциональностью стимулирует развитие движения от словесного прогноза к образам. Собственно, ведь сами образы и пугают. Не слова же? Это очень важный процесс. Он завершается тогда, когда ребёнок полностью осваивает  создание образов под влиянием речи. Это видно по тому, что вдруг ребёнок начинает с удовольствием читать. Я думаю, ему восемь-десять лет.  Ему становится интересно читать, потому что он умеет из речи создавать образы и ситуации в голове. Для этого его модель должна быть достаточно развитой, а механизм возврата от речи к образам должен окончательно сформироваться. В это время лучшее чтение – это хорошая фантастика: много необычных образов, стимулирующих завершение процесса. К четырнадцати годам внутренний диалог завершает формирование личности, и субъект в целом готов.

- А что потом? Потом ничего не происходит?

- Ну, почему же? Его модель развивается, оттачивается. Появляются специальные научные модели. Он учится наукообразию и прочей ерунде.

- Какому наукообразию? Зачем он учится ему?

- Это не все делают, только некоторые. Ещё один вид вранья для взрослых. Это делается так. В речи одни имена понятий заменяются на другие. У слушателя создается впечатление, что это другие понятия и, следовательно, несколько другие отношения лежат в основе модели. Возникает сомнение в адекватности своей модели тому, о чём говорит хитрец. Короче говоря, возникает неуверенность, которая обезоруживает слушателя. После этого фразы «вы ничего не понимаете в этом», «как, вы даже этого не знаете» и подобные им становятся успешными и завершают разгром. Ну, да ладно. Этим долго не продержишься. В конце концов слушатель поймёт, что под словом дискурс подразумевается обычный разговор.