Ваас вскоре ушел, как будто отверг девушку, чья тревога за него стала вдруг безграничной, похожей на любовь. Он уходил, исчезал возле дверного проема, точно у границы миров. И казалось, что она теряет его навсегда. Девушка, как заклинание, шептала, когда по щекам катились горячие соленые слезы:
— Не умирай… Кто я без тебя? Не умирай!
«Взорви его! Сожги! Утопи!» — рычало сознание, желая, чтобы Джейсон Броди никогда не добрался до главаря, не дошел, попался во все ловушки и сгинул в них. Но Салли уже знала, что Ваас и топил, и жег, и даже под трупами в общей могиле ракьят зарывал своего врага. А тот все выживал и выживал, как и снайпер-Хромоножка, который, кажется, оказался женщиной, как говорили слухи. Салли даже ревновала, ненавидела незнакомку, не понимая, что мешало Ваасу просто прикончить обоих врагов контрольным выстрелом в голову. Что-то недоступное пониманию, о чем только главарь ведал. Чего он ждал? Достойного противника, который после всех испытаний оборвал бы бессмысленное повторение, в которое превратилось его существование?
Этого-то Салли и страшилась, готовая погибнуть вместе с ним, как жены древних вождей, которых клали рядом с павшим воином на погребальный костер. Неплохая участь, лучше, чем стать ничейной, общей или просто погибнуть в хаосе джунглей. А Бен… Салли предала его, она ощущала на себе это клеймо, и Черный Фрегат всегда любил только Вааса со всем его злом. Но той, второй, Фрегата больше не существовало. Сердце сжималось и трепетало у первой, настоящей, личности. Но хрупкая, беззащитная девушка променяла свою любовь к доктору от страха, отрезав все пути к побегу. Вдобавок ко всем противоречиям, главарь спас ее, вытащил, выхватил из пасти медведя. И теперь пират решил испытать судьбу в поединке один на один с Джейсоном Броди, а страхи и предчувствия терзали Салли, она не представляла, что случится, если… Нет, об этом даже думать не хотелось.
Возле двери Ваас остановился, словно забыв о существовании «вещи», как нередко случалось с ним, затем покопался в своем походном рюкзаке, вытаскивая некий предмет, оказавшийся заламинированной, слегка помятой фотографией. На ней едва различался портрет красивой смуглой женщины островного типажа, но с зелеными кошачьими глазами и выбритыми висками. Лицо ее покрывали загадочные татуировки, а взгляд выражал властность и решительность. Салли догадалась — это и есть Цитра. Но Ваас отвернулся, рассматривая портрет некоторое время. Затем он негромко проговорил, обращаясь к изображению жрицы:
— Ну что, ***ная сестрица? Сколько еще людей мне надо убить. Изломать! Чтобы… — главарь запнулся, облизнув пересохшие губы. — Чтобы тебе, ***, стало достаточно! А? Сколько, я спрашиваю?! Не хотела таких последствий?! — Ваас недовольно фыркнул, усмехаясь нарочито небрежно. — Но знаешь, ***, знаешь, малое-то приводит к большему! Теперь меня хочешь убить, меня, ***? Этим *** Броди-Белоснежкой! Кто тебе жертвы будет приносить?! Ты думаешь, тебе будет достаточно одного Джейсона? Сколько он тебе уже трупов притащил? Сколько ***ных трупов, ***?! Да ты ненасытная тварь, тебе всегда будет мало! Мало! — он яростно хрипло дышал, а потом мотнул головой, точно отгоняя наваждение. — ***! Я совсем ***ся: говорить с фотографией… — бормотал он, цедя озлобленно сквозь зубы, уходя прочь от красивой цветной фотографии языческой жрицы, кидая ее на пол. — Да, я совсем… Сколько еще… Сколько…
Вскоре он вернулся, отпив из горла мутной бутылки немного дешевого пойла, затем, чуть помедлив, поднял портрет. Еще раз пристально поглядел на него, вытащил из кармана джинсов зажигалку и поднес трепещущее пламя к краю фотокарточки, подождав, пока слабый огонь прогрызет толстую бумагу. Изображение Цитры плавилось и чернело от копоти, навсегда исчезая.
— Цитра! Я ведь любил тебя, сука неблагодарная, — добавил Ваас, отпуская догорающий кончик, затаптывая пепел.
Салли так и не узнала, были ли они братом и сестрой или любовниками. Или тем и другим. Но в одном не приходилось сомневаться: из-за этой женщины он стал таким, а Хойт добавил в свое время, превратив жизнь Вааса в повторение бессмысленных действий.
Кто начал? Кто виновен? Наверное, сам человек, который совершает выбор, ведь у каждого он есть. Так говорили те, кто никогда не был поставлен пред двумя черными дырами: падай в любую, ведь света все равно не найти. Салли умела не судить, пережив слишком много таких падений-выборов. Порой кажется, что при желании можно все изменить и самому чудесно поменяться. Но общие слова безопасно устроившихся моралистов и философов не спасали никого. Измениться? Смерть, хоть и безумна, в какой-то мере тоже является радикальным изменением. Всего.
Ваас открывал дверь, тая черной тенью с гребнем казуара в слепящем потоке юных солнечных лучей. Салли заслонилась руками от этого отнимающего свечения, но бросилась вслед за главарем, бесстрашно схватив его за руку, обнимая сзади за спину, твердя исступленно, позволяя себе кошмарно много:
— Ваас! Ваас… Скажи… Скажи, что все будет хорошо, скажи, что отрубишь вот этим мачете голову Джейсона Броди, — она погладила рукоять оружия главаря, что покоилось ныне на поясе; девушка, как в трансе, заклинала: — П-пожалуйста! Ваас, пожалуйста, скажи, что победишь!
Мужчина обернулся на ее бурный порыв, чуть удивленно рассматривая, как проявление недоступных ему эмоций. Не жалость. Но и не любовь в тот миг двигали Салли. Но и не жалость.
Ваас не наорал, не ударил, не вспыхнул обычным гневом, не заставил «личную вещь» замолчать. Он выглядел пугающе спокойным, смотрел куда-то мимо всего, точно предметы распадались для него дымными очертаниями. Сердце девушки сжималось, впервые она увидела за своим мучителем человека, который превратил свое существование в одну долгую пытку. Он показался таким одиноким, таким раздробленным, и на миг до боли захотелось оживить его, найти способ, чтобы он оттаял, собрать все эти осколки воедино, хоть Салли давно понимала, что это невозможно.
И вместо ответа послышалось глухое повеление:
— Ненавидь меня, Салли. Больше ненавидь!
Ваас поднял руку, Салли отступила на шаг, сжимаясь, как дворовая кошка в ожидании удара. Но главарь только нервно провел по своему шраму, тяжело вздохнув.
Через миг он уже снова кривлялся перед своими пиратами, обещал, что они сделают с разными частями тела проклятого Белоснежки, когда убьют его, как скормят уши собакам, а голову повесят над дверью в ангар или что-то в это роде…
— Да ведь этот *** мертв! — смеялись пираты.
— Ваас, но что, если нет? — сомневался кто-то из них. — Слухи ползут…
— Если что: вкатим ему наркотик, который на Гипе пробовали, — хохотнул Алвин, складывая руки крест-накрест. Странный, страшный человек в черном! Как тень самой смерти! Снайпер. И он постоянно следовал за Ваасом. Салли помотала головой, потом услышала, что группу Алвина отправляют куда-то на запад острова.
— Так он жив? — не понимали рядовые.
— Ни***! У нас вечером праздник в честь его смерти! Я так сказал! — отшучивался главарь, озлобленно скалясь.
Но Салли осознала одно: Ваас больше не вернется.
Он принял решение. И он чувствовал шаги гибели промерзшей насквозь душой, хоть намеревался сражаться до последнего, яростно, ожесточено. Он бы и на девятом кругу ада не принял покорно свою участь. Но все равно — он знал. Хотелось верить, что он просто не был уверен, вернется ли.
Однако Салли почувствовала: он ведал, своим особенным внемирским сознанием древнего хаоса все понимал. Вероятно, они подготовили ловушку, устраивая этот праздник. Хотелось верить, что чрезмерно живучий Джейсон Броди сгинет в ней. Впрочем, Ваас все равно ждал решающего поединка.
Пираты завели моторы джипов, машины тронулись, покидая аванпост. Салли в оцепенении глядела им вслед, очертания главаря терялись в мареве раскаленного воздуха. Девушку трясло так, что приходилось сгибаться пополам, потому что руки и ноги не слушались. Ее душили рыдания, которые вскоре вырвались вместе с бессильным горьким стоном. Теперь она жалела вовсе не себя, теперь она сокрушалась, что все ее предчувствия оказались правдой: Ваас попрощался с ней. Только чудо могло принести ему победу, а главарь знал, что чудеса не случаются с такими, как он. И он принимал все это. Они оба видели это там, в штабе.