— И в чем же? — Раджеда отрезвил нахлынувшее негодование. Он медленно поднялся с места, едва не обнажая когти. Почему-то ему чудилось, словно он вступает в поединок с собеседником. Впрочем, сознание всеми способами отгораживалось от шока, едва сдерживая подступавшее цунами невозможной паники.

Он — ошибка существования, из-за которой гиб Эйлис? Нармо не обманул! Худший враг сказал правду, тогда как друг обманывал столько лет. Да и друг ли теперь? Общался, чтобы загладить свою вину? Оберегал, как продукт своего эксперимента?

Однако же так легко осудил бы прежний Раджед. Но некто новый, родившийся после добровольного разрушения портала, после прикосновения к вечности, смиренно признавал: мотивы Эльфа куда глубже и милосерднее. Он совершил недозволенное с точки зрения стража, но единственно верное для человека. И именно поэтому оставался самым верным другом.

— В бесконечной замкнутости на одном себе, — объяснил Сумеречный. — Эйлис был выпит, высушен войнами льоров. А я подтолкнул распад… И все же… Это был я.

— Но если ты разрушил Эйлис, то есть ли у нас сила, чтобы его восстановить? Ты убил мою мать? — сдавленно обвинил Раджед.

— Нет… О нет! — Эльф протестующе замахал руками, однако замер, уставившись себе под ноги. — И одновременно — да. Она была тесно связана с магическим балансом, что питал Эйлис с начала времен. Когда он треснул, иссякла ее долговечная молодость и магия. Прости меня! — воскликнул Сумеречный, но умолк, медленно вынося себе приговор: — Хотя… За это невозможно простить.

— Если у тебя столько силы, то почему ты не мог восстановить баланс? — не понимал Раджед. Получалось, что все это время Страж имел власть и над чумой окаменения. Вопросы возникали один за другим.

— Стало бы еще хуже! Стоило только разуму моему вновь объять нечеловеческое, то я увидел, как вслед за немедленным восстановлением Эйлиса гибнут новые и новые миры, сталкиваются звезды и планеты, разверзаются черные дыры.

Эльф опустился на кресло возле портала, сжимаясь в комок, словно прячась. Он безропотно ждал любых проклятий, обещаний навеки изгнать из башни. Он принял бы теперь, что угодно. Раджед же изнуряющее долго молчал. Чародей боролся с собой, ища ответы, перебирая в руках талисман, однако предки молчали. Хотя, вероятно, их истинные голоса таились не в холодной глади камня, а в сердце.

— Значит, это я причина всех разрушений… — проговорил, растягивая слова, Раджед, однако подошел к Сумеречному, раскидывая руки, словно желая обнять весь мир. — Прости меня за все. Брат мой.

Что-то светлое затопляло обновленную душу льора. Он знал правду, что оказалась ужасна, но все же лучше неведения. И она открыла новое о странном друге, о несчастном страже. Обиды, недомолвки, невероятные предположения разом пали. Правда была рассказана именно тогда, когда требовалось. Чуть раньше Раджед обвинил бы Сумеречного, капризно потребовал изменить, исправить. Раньше он нес бремя слепца — свою гордыню.

Ныне же он отчетливо представлял, почему и во имя чего погибла его мать. Сложилась картина, отчего она так грустно глядела на сына — она и правда прощалась. И она, и Страж знали, на что шли. Жизнь за жизнь ради сохранения равновесия. Впрочем, им не простили… Каменная чума все равно обрушилась на мир. И за все это Сумеречный столько времени тяжко сокрушал себя. Раджед только поразился его стойкости, ничуть не желая обвинять. В душе воцарился странный покой, предельно грустная, но все же непостижимая гармония. И непроизвольно он видел вокруг себя линии мира, внезапно перейдя не в момент атаки или опасности на новый уровень восприятия. Всеединство… Великое знание — вот из чего состоял мир.

Раджед аккуратно отбросил капюшон с лица Эльфа. Тот изумленно поднял глаза, словно не ожидая столь скорого прощения от вспыльчивого льора.

— Брат… — неуверенно сорвалось с его губ, Эльф пораженно повторил: — Брат… Ты не виноват в своем рождении. Но теперь ты понимаешь, что за груз ответственности и терзаний нес я за годы нашей мучительной дружбы.

По щекам Эльфа скатилось по две густые кровавые слезы. Вечность не оставила ему даже человеческих слез.

— Теперь это и мой груз, — кивнул Раджед, спокойно и настойчиво продолжая: — Есть ли способ спасти Эйлис? Перед смертью мать говорила о Душе Мира. Что она имела в виду? Она говорила, что Эйлис потерял свою душу.

Сумеречный оживленно вскочил с места, фатально протянув:

— О! В этом уже нет моей вины, это бедствие породила вечная война льоров. Весь Эйлис распихали по сокровищницам. Но душу свою он потерял раньше, еще когда были полны недра и зеленели леса. И не в моих силах вернуть ее.

Вновь Раджед оказался сбит с толку. Значит, все же Нармо не владел всей информацией.

— Тогда где она? Как ее найти? Чем создать? Эльф!

Но Сумеречный безмолвствовал, будто губы его сомкнула сургучная печать. И лишь внезапно кинулся с башни, в полете обращаясь черным вороном, больше ничего не объясняя. Им обоим требовалось пережить и переосмыслить этот диалог, прокрутить его, вспоминая каждое слово. Однако неугасимая надежда, до того трепыхавшаяся слабой лампадкой, взвилась жарким пламенем, растопляя холодный янтарь в солнечную смолу.

— Но все же это в наших силах, — решительно сжимал кулаки Раджед. — Душа мира. Душа…

========== 19. Предчувствия разделенных ==========

Небо бугрилось облаками, дождь лил несколько дней к ряду, свивая начало весны две тысячи семнадцатого года. Семь лет… Целых семь лет минуло после путешествия в Эйлис. И за это время Софья успела осознать, что уже никогда не будет прежней пугливой самовлюбленной мечтательницей. Что-то перевернулось в ней после всех испытаний, она сделалась одновременно непоколебимее и добрее. Все менялись, оставляя свои прошлые образы, точно старую кожу змеи, расцвечивая душу новыми витками узоров и потаенных ото всех уголков. Эфемерность, неуловимость метаморфоз струилась мозаикой сизых капель на холодном оконном стекле.

Семь лет без Раджеда, без портала, без неразгаданной магии. Вернее, так казалось всем вокруг, они и не подозревали, как изменилась жизнь задумчивой скрытной девочки. Никто точно не догадывался, почему она поступила на исторический факультет и закончила его с отличием. Перед Софьей простиралась, казалось, еще очень долгая неизведанная дорога взрослой жизни. Но верного спутника для преодоления вместе всех грядущих преград и разделения радостей не находилось. Впрочем, она уже давным-давно знала его имя, но надежду на встречу разбило зеркало.

Всего-то зеркало, тонкое стекло! Не жизнь и смерть, как показалось в тот роковой день. Тогда образ глупой девочки окончательно исчез из нее, отпал высохшим бутоном. Безбрежная боль смела все злые воспоминания, все фальшивые образы, заставлявшие искусственно ненавидеть. Она любила. Этого нового, другого человека, отважного и доброго. Пусть все твердили, что люди не меняются. Да, сами они веками способны закостеневать в рамках своего одиночества и злобы, однако характер перековывают события и часто потрясения.

В тот день они оба превратились в иных созданий. Софья осознала это, когда в голове отчетливо просипел измученный голос Сумеречного Эльфа: «Он жив».

Больше объяснений не требовалось, радость не ведала границ, она пронзала исполненное скорби сердце блаженством. Короткое слово: «жив»! Казалось, его повторяло все вокруг: распевали говорливые городские пичуги, подтверждал шевелением деревьев ветер, даже неприветливый пыльный асфальт в вечном кружении машин механически стучал поворотами колес: «он жив, он жив».

— О! Рита! Рита! Волшебная страна жива! Чудеса существуют! — Софья тогда кинулась к сбитой с толку сестре, заключая ее в объятья. С тех пор у них образовался один выдуманный мир на двоих. Старшая рассказывала чудесные сказки младшей, в свободные минуты разыгрывала с ней в куклы целые истории. И в какой-то момент осознала, что огромное количество прочитанных сказок своей родины перемешивается в ее фантазиях с легендами и мифами Эйлиса. Тогда она поразилась, откуда успела узнать их и вновь дотронулась до жемчужины, раздумывая, что все же несет в себе случайный подарок старого чародея. Казалось, что именно через него впитывались на уровне подсознания все древние сказания другого мира. Иногда посещали сомнения: не зло ли этот артефакт? Но намерение избавиться от него отзывалось тяжелой ноющей тоской, словно при угрозе ампутации некой важной части тела. Жемчужина срослась с ней. И столь чиста была песня камня, столь искренний робкий зов Эйлиса она передавала, что не поднималась рука. Так Софья все лучше изучала культуру и традиции обоих миров: своего — по книгам, Эйлиса — через сны и неосознанные озарения, выраженные в сказках для Риты.