— И что у тебя за фантазии, Соня? — иногда ворчала бабушка. — Все в облаках витаешь, а тебе уже двадцать три.

— Ничего. Я буду рассказывать эти сказки своим детям, — непроизвольно отозвалась Софья, но тут же смутилась, покрывшись румянцем: — Когда-нибудь.

— Сокурсницы-то уже замуж выходят. А ты? Все ждешь кого-то? — удивлялась бабушка.

За семь лет Софья холодно отвергала ухаживания уже третьего парня. Иной раз с подружками она попадала на какие-то увеселительные мероприятия вроде студенческих дискотек под Новый Год. И ей даже нравилось танцевать. Пару раз она производила на кого-то впечатление, но либо сама терялась и не замечала, либо, распознав желание познакомиться, отмечала про себя, как глухо и пусто на сердце. Новый ухажер воспринимался скорее как приятель, знакомый, собеседник. А сердце затворялось, словно было уже занято кем-то другим. Она даже не пыталась отпираться от этих мыслей. Лишь мучили смутные сомнения: не полюбила ли она в силу своей романтичности созданный ею же образ? Не соткала ли его из осколков снов и едва уловимых фраз с той стороны зеркала? Но она ждала, не обращая внимания на непонимание подруг и увещевания бабушки, что без толку пройдет лучшая пора молодости.

— Не слушай, если говорят, что «пора-пора». Кому пора? Куда? — находилась поддержка в лице троюродной сестры. Валерия была всегда резковатой и угрюмой, а ее предпочтения в стиле и музыке — готика и металл — и вовсе наводили страх. У нее находились на то причины: двоюродная сестра отца Софьи не слишком-то ладила с мужем, а дочь попадала под жернова их семейных ссор. Из-за этого семьи общались намного реже, чем стоило бы, отдаляясь друг от друга.

Но с некоторых пор, после предательства школьных подруг, образовавшуюся пустоту заполнило общение с сестрой. Хотя порой казалось, что Валерия отвечает на сообщения по сети с какой-то неохотой, будто ей требовалось иногда отключаться от всего мира. Софья тревожилась за нее, желала помочь, но не приходило ни единой мысли, каким образом. Впрочем, своевольная Валерия и не требовала никакой жалости. А с внутренними демонами боли предпочитала сражаться в одиночестве. Лишь иногда в светло-серых глазах отражалась беспричинная ярость. Но она не адресовалась Софье, которая по собственной инициативе наладила их общение, настаивая на встречах. Валерия с удивлением приняла сестру-подругу, обнаружив нечто общее в устремлениях и интересах. Болтали все больше о пустяках, о «девичьих штучках», но на обеих лежала печать потаенной печали, словно их настоящую радость размывал незримый дождь.

— Не, если сердце молчит, то никому это «пора» не надо. Это как спешить на поезд, который едет туда, куда тебе совершенно не надо, — слегка нервно дергала плечами Валерия, звучно продолжая: — Иной раз само придет. Обрушится так, что удивишься. А чем мучиться с кем-то, лучше вообще не рождаться, чем так жизнь обоим поганить.

— Страшные ты вещи такие говоришь, — поражалась Софья, сжимая кружку горячего чая с имбирем. Они сидели в кафе, встретившись вовсе не для обсуждения чувств Софьи. О Раджеде она, как и обещала стражу, никому не рассказала. Ничьи советы и убеждения не изменили бы ее возможных решений, а разумности и осторожности ей всегда хватало.

— Значит, ты съехала от родителей и живешь теперь одна? И как это? — переводила тему Соня, поражаясь недавним переменам в жизни сестры. Но казалось, что та сделалась более спокойной и уравновешенной.

— Да. Все именно так. Неплохо. О, ночные кошмары меня еще не съели, — Валерия загадочно ухмыльнулась, отвернувшись.

— А как же родители? — Софья не допускала никогда и мысли, что покинет без объяснений родителей, не представляла, как тяжко жить внутри семейных ссор. У них все шло гладко, не считая бытовых мелочей.

— Ты будто мою мать не знаешь… Разводятся наконец. Иногда разрезать что-то лучше, чем оставить его гнить в целостности, — Валерия сжала кулак и слегка ударила им по столу, словно отсекая что-то.

— Это так… тяжело, — вдохнула протяжно Софья, вздрогнув.

— Лучше расскажи, откуда все твои фантазии, о которых ты рассказываешь Рите. Что такое Эйлис?

Валерия глядела слишком пристально, буквально выжидающе прожигала насквозь. «Уж не считает ли она, что я умом тронулась? Нет-нет, я знаю, что я нормальная. Иначе невозможно. А чего же ждет она?», — рассуждала потерянно Софья. Валерия работала школьным психологом, год назад закончила соответствующий факультет, вероятно, поэтому ей удавалось каким-то непостижимым чутьем буквально «вскрывать» тайны людей. Впрочем, некоторые слишком нечасто их хранили, слишком редко лгали, оттого и отражалась все на поверхности, полыхало румянцем на щеках.

— Это просто… выдумки, — улыбнулась уклончиво Софья.

— Как и песня жемчуга у тебя на шее? А что сказали родители, когда увидели у тебя жемчужину? — обезоруживающе улыбнулась Валерия, отчего спина Софьи покрылась ледяной испариной.

— Откуда? Как ты ее видишь? Ты ее слышишь? — твердила она вполголоса, подаваясь вперед. — Этого… Этого не может быть! Родители не видят.

Валерия только таинственно улыбалась, склонив голову набок. Ее темные волосы закрывали смутной тенью осунувшееся лицо, однако на тонких плотно сжатых губах играла некая победная усмешка.

— Да-а-авно ее вижу, — протянула сестра. — Так что такое Эйлис? Это другой мир?

— Ты решишь, что я сумасшедшая… ты же… психолог, — пробормотала сдавленно Софья, обнимая себя руками, словно прячась.

— Нет. Этот мир сложнее, чем ты представляешь. — Валерия обвела помещение медленным взглядом и, как показалось, кивнула кому-то невидимому. — Например, его населяют духи. И маги. Кто еще, пока не знаю. Кто-то невидимый, кто-то маскируется. Но с некоторых пор я знаю только одно — здесь возможно все. Достаточно… поверить в это. Так что тебя связывает с Эйлисом?

Софья какое-то время боялась, что это проверка. Все искала подвох, впрочем, Валерия созерцала жемчуг. Да и сестра не отличалась вероломностью, как и все, кто был связан узами их фамилии, их рода, почти как у льоров.

— Так что? Полагаю, это история не для суши-бара? — пытливо продолжала Валерия.

— Я лучше напишу.

Софья задумалась, с чего возможно начать столь долгий рассказ, он и правда не вмещался в уютную обстановку деревянных столов и мягких зеленых подушек. Без причин защипали на ресницах странные слезы. От чего? Словно она молчаливо сдерживала некую неразгаданную боль, отрицала ее существование, но вот кто-то сторонний затронул ее, словно осветил тайник души. И в нем притаилась невыразимая тоска, тягучая и безнадежная. Столько лет она безотчетно ждала возвращения ее чародея на Землю, надеясь увидеть в зеркале, однако никогда не помышляла, что, возможно, дело в ней.

— Да, напиши, — махнула ей Валерия, поднося к уху трубку, однако Софья могла поклясться, что говорит она с неким невидимкой, который витает рядом: — Что ты знаешь об Эйлисе? Хорошо, а о поющих самоцветах?

«Она готова мне помочь? Поразительно… Что же мне рассказать… Как все это… осмыслить», — метались прерывисто мысли, словно встревоженные птицы в клетке, словно им открыли дверцу между золотых прутьев, да они не готовы вот так сразу вырваться на волю. Вылетела черная дурная ворона страха и сомнений, прочь выпорхнуло серое уныние. Но многоцветная райская дива все еще пугливо пряталась в пестроте оперения.

Софья пообещала поведать обо всем, написать. А это означало необходимость осмыслить, дать оценку от начала до конца. Что ж, хитрый психолог Валерия, возможно, именно этого не хватало робкой троюродной сестре. Все семь лет она металась между противоречиями. В какой-то миг факты выстроились в осознанную цепочку, но не раздавили хрупкие белые цветы юных порывов и трепетных чувств.

Софья в который раз стояла подле платяного шкафа, вспоминая и вспоминая милый сердцу образ. Однако с каждым годом взросления ее посещали сомнения, ушел отрешенный от мира романтизм, восхищение лишь высокими помыслами, но одновременно безотчетно росло желание вернуться вопреки всем законам мироздания: «Я хотела бы встретиться, но что если ты не настолько изменился? Меня пугает твоя одержимость мной. И моя… тобой. Любовь-жертва и любовь-быт — совместимы ли они?»