В малахитовой башне они очнулись, безвольные тела зашевелились, точно выходя из анабиоза.

— Вот так дела! Сколько нас здесь теперь! — радовался Сарнибу, который измучился от одиночества. Он с наслаждением размещал в самые лучшие покои разбуженных непонимающе озиравшихся людей, хлопотал над ними, как заботливая наседка. Непостижимым образом усилилась и магия его талисмана, что отчетливо ощутил Раджед, который предпочитал оставаться в стороне от мелких повседневных забот.

Инаи же с радостью присоединился к Сарнибу, забывая о пережитых невзгодах и ужасах. Он знакомился со своими подданными, торопливо и сбивчиво рассказывал им кратко обо всем произошедшем, хотя сам толком ничего не понимал.

— Сколько я спал? — то и дело спрашивал ячед, растирая плечи и ноги. Всего насчитали человек двадцать. Женщины, мужчины, дети — совершенно разные, не отобранные по какому-то особому принципу. Один даже оказался вороватым и попытался стащить позолоченную подзорную трубу со столика в библиотеке, однако магия тут же сигнализировала об этом. Остальные же вели себя прилично и только испуганно жались друг к другу, собираясь в кружок посреди обширного зала.

— Льоры! Господа льоры! Помилуйте! — испуганно шептались скептики.

— В каком году вы заснули? — спросил Раджед.

— В год красного янтаря, — тут же отчеканил воришка, без зазрений совести крутя в руках подзорную трубу, будто ему другой заботы не нашлось в такой момент. Сарнибу же призадумался:

— Прошло почти сто лет, вы просто спали. И даже не менялись! Но и не окаменели.

— Это точно ключ! Это разгадка! — взволнованно твердил Олугд, распевая, точно священный гимн, одно имя: — Юмги! Это разгадка! Я узнаю, в чем дело. Инаи, отдохни, но потом пойдем вместе в библиотеку!

— Я пока пойду, — кратко попрощался Раджед, у которого в ушах звенело от обилия голосов.

Он одичал, почти забыв, когда среди шумных балов выделялся ярче остальных. Те времена отзывались смутными образами, как из прошлой жизни.

Он поразился, насколько непривычно и отчужденно показалось его присутствие посреди короткого праздника жизни. Впрочем, никто не давал гарантий, что этих несчастных людей не ждало неминуемое окаменение через пару дней, может, недель. В лучшем случае — пару лет. Ведь камень не ведал пощады…

========== 16. Искры света и прикосновения тьмы ==========

«Что ж, теперь я остался один на один с разросшимся льоратом Нармо на всем материке. Хитро он все обставил», — думал размеренно Раджед, когда прибыл в гнетущую тишину своей одинокой башни. Никто не топтал роскошных ковров, не крал мелкие предметы, не пачкал гобелены. Суета осталась где-то там, на другом материке вместе с единственными союзниками. Янтарный чародей намеренно самоустранился, чтобы не мешать, не нести странную печаль сомнений, которая навалилась на него после спасения Инаи. Что-то засело глубоко в подсознании.

Навязчиво мерцал далекий и бесконечно дорогой образ матери, все она шептала заветные слова, просила найти душу. Вот же! Вот он спас сначала Сарнибу, потом Олугда, теперь Инаи. И не ради какой-то особенной корысти. Но, похоже, душа Эйлиса покинула его навсегда, ушла в ничто, расколотая и черная, как убогие лачуги в деревнях ячеда.

Слепцы! Нет, не простой народ, а повелители мира, запершиеся на ледяных вершинах своих темниц-башен. И чем выше пьедестал, тем дольше падать, тем больше мыслей о смерти успеет пронестись в угасающем сознании под шум ветра. Впрочем, у этого мира еще оставалась надежда, где-то там, в малахитовой башне, Олугд воодушевленно твердил Инаи, как они вместе построят новый Эйлис. Два ребенка нескончаемой войны льоров, каменной чумы, заставшие в сознательном возрасте только умирание родины, но чистые сердцем, с прекрасной мечтой. Малахитовый льор, стареющий, усталый и брошенный любовью всей своей жизни, тем не менее, тоже сохранил доброту. Оказывалось, что в Эйлисе обитают еще неплохие люди. И был он… Раджед Икцинтус. Другой.

Янтарный льор пошатывался от усталости, вновь ненавидя Нармо и себя за то, что опять не успел на долю секунды. Вот насадить бы врага на все десять лезвий, как жука на иглу. Но нет, вечно в самый неподходящий момент открывался портал. Вновь продолжалась бесконечная борьба. А вместо боевого задора или ярости в душе воцарилась леденящая пустота, точно в ней не хватало важной детали, целого мозаичного панно, без которого совершенная картина выглядела бессмысленным хаосом.

Раджед оставил трость и запыленный камзол возле трона и, точно зачарованный неведомым зовом, двинулся к зеркалу. Он ни на что не надеялся, просто прильнул щекой и ладонями к ледяному стеклу, вслушиваясь в тихое колыхание ветра по ту сторону портала. Однако вскоре донеслись звуки другого мира. Далекий, но звонкий смех детей, гудки машин, голоса. Где-то там, очень близко и невыразимо далеко, жила она.

— София… — вздохнул Раджед, прикрывая глаза. — Мне так одиноко…

Только в разговорах с зеркалом он чувствовал себя рядом с людьми, вернее, безгранично важным ему человеком. Только она сумела бы отогнать тяжелую тень усталости и нелюдимости. Вся суета малахитовой башни скорее утомила, добавила новых сомнений. Почему он разрушитель Эйлиса? Когда возникли льоры? Зачем так давили и мучили ячед? Слишком много предположений. К тому же мучило предчувствие чего-то ужасного. Оно нависало черной паутиной, сочилось в воздухе тлетворной пылью, отлетавшей от бесполезного роскошного хлама. И только холодный немой прямоугольник зеркала светился успокоением и радостью. Впрочем, недостижимой.

И посреди бездны противоречий совершенно не к месту раздался насмешливый голос:

— Нет, ну что ты к ней прицепился? Были же симпатичные чародейки или другие дамочки. А тебе все мало что ли было?

Раджед обернулся и оскалился, готовясь атаковать. Ему почудился слишком уж знакомый издевательский тон Нармо. Впрочем, таким же он сам разговаривал с Софией, выставляя ее глупой девчонкой, нежелающей покориться воле великого правителя. Однако даже ячед Эйлиса доказывал, что обладает характером, свободой воли. Ничем не отличается от льоров!

— А, это ты… Сумеречный, — протянул Раджед, меланхолично растекаясь на троне. Взгляд бесцельно блуждал по потолку, рябь в усталых глазах складывалась в сумрачной вышине в дополнительные узоры, придавая неуместные цвета каменным барельефам. На них тоже оседала нехорошая черная пыль, пока невидимая, как черная птица смерти. Впрочем, сдаваться без борьбы льор не намеревался; встрепенулся и вновь подошел к зеркалу, трепетно гладя стекло.

— Послушай, приятель, ты и сам знаешь, что мне четыреста лет, и в своей жизни мне хватило и чародеек, и дамочек с Земли… Но она… — Раджед запнулся, уставившись на отражение Эльфа, отвернувшись от него. — Она словно вынула душу… Исчезла, и вместе с ней исчезла моя душа.

Голос дрожал. После всего произошедшего что-то неуловимо сместилось в восприятии, в самом отношении к жизни, точно до этого он четыреста лет сидел в каменном саркофаге. Но вот вокруг него закружился рой событий, сводя с новыми людьми, заставляя узнать их с другой стороны. Не только София, и все же именно без нее сердце ныло и звало, ожидало невозможной встречи, точно и правда сама душа оторвалась от тела, устремилась следом за Софией в ее мир.

— Не боишься, что она станет потом одной из «дамочек с Земли»? — скептически протянул Эльф.

— Нет, поверь, я уже не мальчишка. Я могу различать. Я же ощущаю, как бьется это отсутствие души, — Раджед вздохнул, немного успокоившись.

Эльф терпеливо не уходил, пока хозяин башни приводил себя в порядок и менял одежду, сбрасывая вместе с ней неприятные думы. Внезапный порыв почти бесследно прошел. В конце концов, он просто слишком устал, а удручающий вид ячеда в остатках деревень пробудил самые мрачные мысли и предположения. А судорожное веселье остальных льоров не соотносилось с реальным спасением их мира. Они снова проиграли, уберегли от безвременной гибели Инаи, но потеряли целую башню. Владения Нармо разрастались с отвратительной скоростью.

Раджед неподвижно застыл подле стола, вертя в руках наливное красное яблоко. И вновь вспоминал о Софии, о тех неприятных уловках, к которым без зазрений совести прибегал, чтобы заполучить ее. Ныне они вызывали лишь неприязнь к самому себе. Кто же «заразил» его этой странной «болезнью», совестью? София? Сарнибу? Олугд? Эльф? Инаи? Или все сразу? Каждый по-своему, по капле вытесывали из цельной глыбы янтаря застывшего в нем человека. Но пока слетали камни и сыпалась драгоценная крошка, делалось больно, как и всякому существу, что переживает новое рождение. Вот только что-то вечно тянуло назад, наверное, именно это заставило не к месту бросить Сумеречному: