Глава двадцатая

При пилотировании корабля (любого корабля) у Алекса наступал момент, когда он начинал ощущать физическую связь с ним. Приходило понимание, как этот конкретный корабль поведет себя при маневрировании, что случится с силой тяжести, если внезапно обрежет двигатель, сколько времени займет прыжок — все это придавало ощущение глубокой близости. Нечто иррациональное, но это изменило самовосприятие Алекса. Его представление о самом себе. Когда он перешел с огромного, тяжеловесного корабля переселенцев, переделанного в ледовую баржу «Кентербери», на быстроходный фрегат, названный «Росинантом», то будто бы помолодел на двадцать лет.

Но даже на «Роси» были тонны металла и керамики. Он мог быстро и резко вращаться, но за этим вращением стояла сила. Мускулы. Пилотировать гоночную шлюпку «Бритва» — всё равно что пристегиваться к перышку во время бури. Корабль весь состоял из одного блистерного отсека размером с рубку «Росинанта», закрепленного на термоядерном двигателе. Даже машинная палуба представляла собой закрытый отсек, куда могли добраться инженеры в доке. Два кресла теснились рядом, а в каютах за ними находились только гальюн, пищевой блок и койка, куда не сумела втиснуться Бобби. На корабле не было даже системы переработки пищи, только воды и воздуха. Маневровый двигатель мог два раза за десять секунд обернуть корабль вокруг своей оси с той же мощностью, которая потребовалась бы «Росинанту» для поворота на пять градусов за время вдвое большее.

Если, управляя «Росинантом», Алекс представлял корабль в виде рыцарского коня, то «Бритву» он мог сравнить скорее со щенком. По стенам вокруг кресел изгибались экраны, заполняя всё поле зрения звездами, далеким Солнцем, а также векторами направлений и скоростями всех кораблей в радиусе четверти АЕ. Дисплеи бросали Алексу в лицо данные о состоянии корабля, как будто хвастаясь. Даже несмотря на антиосколочное покрытие, уже с десяток лет вышедшее из употребления, и мрачные признаки изношенности по краям кресел, корабль выглядел юным. Идеалистическим, беспомощным и слегка вышедшим из-под контроля. Алекс знал, что через некоторое время привыкнет, и «Роси» потом будет казаться медлительным и скучным. Но недолго. Пока он опять к нему не привыкнет. А значит, уверял он себя, он не изменяет «Росинанту». Потому что мощь и скорость «Бритвы» делали ее кораблем, в который легко влюбиться.

Просто она сконструирована не для уединения.

«...Марс так напрягает коллективную жопу, что преломляет свет, — продолжила за его спиной Крисьен Авасарала. — Но конвой премьер-министра наконец-то вылетел. Когда он сядет на Луне, надеюсь, мы вытянем из него что-нибудь, что уже не бубнил десяток дипломатов в попытке прикрыть задницу. Хорошо хоть он признает существование проблемы. Когда ты знаешь, что вляпался в дерьмо, то уже на полпути к тому, чтобы вымыть руки».

В последний раз Алекс видел Авасаралу на Луне, но мог живо ее представить. Старушечье лицо и налитые презрением глаза. Усталость и веселость были частью ее беспощадности, и Бобби она явно нравилась. Более того, Бобби ей доверяла.

«А пока что держитесь подальше от неприятностей. Толку от чей-нибудь смерти всё равно не будет. А если этот кретин Холден начнет дергать за другую нитку того же узла, хрен знает, к чему это приведет. Значит так. Докладывайте, когда сможете».

Запись дернулась и умолкла.

— Ясно, — сказал Алекс. — Она в своем репертуаре.

— Надо отдать ей должное, — согласилась Бобби, — она отличается постоянством.

Алекс развернул кресло, чтобы посмотреть на нее. Бобби казалась маленькой, хотя и не изменилась в размерах. Катер мягко разогнался до трех четвертей g. В два раза больше силы тяжести на Марсе, но на службе в космодесанте Бобби натренировалась выдерживать целую g. Алекс предложил снизить тягу, учитывая ее ранения, но она только рассмеялась. Но все-таки он решил обойтись без резкого ускорения.

— Ведь ты сказала, что работаешь с ней, — сказал Алекс, пытаясь не придавать голосу обвинительные нотки. — И чем это отличается от работы на нее?

Смех Бобби превратился в кашель.

— Мне же не платят.

— Не считая корабля.

— И кое-чего другого, — сказала Бобби. Ее радостный тон означал, что она пытается скрыть физический дискомфорт. — У нее есть много способов стянуть у меня морковку, если она захочет. Я работаю в программе помощи ветеранам. А всё остальное...

— Довольно сложно.

— Так и есть. Но это нужно сделать, и я это могу. Это заставляет меня почувствовать себя нужной — уже кое-что. Хотя всё равно мне не хватает себя прежней.

— Аминь, мать твою, — сказал Алекс. Ее брови поползли вверх и дали понять, что он переборщил. — Не то чтобы я не любил «Роси». Это отличный корабль, а команда мне как семья. Просто... ну, не знаю. Вечно мне приходится наблюдать, как погибают люди, которые мне вроде как нравились. Я бы прекрасно без этого обошелся.

Выражение лица Бобби стало спокойным, сосредоточенным, отстраненным.

— Тебе иногда это снится?

— Ага, — протянул Алекс. Как признание. — А тебе?

— Сейчас уже меньше. Но иногда бывает. Я типа с этим примирилась.

— Правда?

— Ну, по крайней мере, примирилась с мыслью, что никогда с этим не примирюсь. А это почти то же самое.

— Скучаешь по службе в десанте?

— Да. У меня хорошо получалось.

— А ты не могла бы вернуться?

— Нет.

— Ага, я тоже.

— В смысле на флот?

— Куда угодно. Всё меняется, возврата нет.

Бобби вздохнула в знак согласия. Огромное пространство между Марсом и Поясом, а также между ними и далекими звездами, было лишь иллюзией, созданной изогнутыми экранами и хорошими внешними камерами. Их голоса в этом пространстве — более реальными. Они оба были лишь крохотными пузырьками в море куда более громадном, чем какие-то океаны. И это позволило обсуждать то, о чем обычно Алексу трудно было бы говорить. Бобби оказалась не то незнакомцем, не то товарищем по команде, которому можно довериться, но не нужно защищать от своих мыслей и чувств. Все дни полета от Марса до Венгрии они провели, словно болтая в баре за кружкой пива.

Алекс рассказал о своих страхах по поводу отношений Холдена и Наоми и приступах паники на пути к Земле с Новой Терры. О тех временах, когда он убивал, и ночных кошмарах, возникавших вместо чувства вины. Рассказывал о смерти отца и матери. О коротких романах, когда он служил на флоте, о которых до сих пор сожалеет.

Бобби рассказала о своей семье. Братья любили ее, но совершенно не понимали. Она говорила о попытках ходить на свидания с тех пор как демобилизовалась, и как скверно они прошли. Как пыталась уберечь племянника от вовлечения в наркоторговлю.

Бобби предпочитала не втискиваться на койку, а спать в кресле. Из чувства молчаливой солидарности Алекс поступал так же. А значит, их циклы сна совпадали. Плохо для смены вахт, но хорошо для долгих разговоров.

Они обсуждали кольца и протомолекулу, сплетни, которые слышала Бобби по поводу новых метаматериалов, открытых в лабораториях Ганимеда в результате исследования Кольца, и данных о случившемся на Венере, полученных марсианскими учеными. Во время долгих часов уютного молчания они ели пайки и наблюдали, как стайки других кораблей летят своими маршрутами: пара старателей на пути к ничейным астероидам, небольшая флотилия, сопровождающая марсианского премьер-министра на Луну, водовоз, идущий к Сатурну, чтобы забрать лед для станции Церера и возместить весь кислород и водород, который потребляло человечество, превратившее каменную глыбу в крупнейший порт на Поясе.

Система слежения генерировала крохотные точки из данных маячков, а сами корабли были слишком малы и далеки, чтобы увидеть их без увеличения. Даже высокое альбедо скопления Венгрия означало лишь то, что сенсоры чуть лучше его улавливали. Без подсказки корабля Алекс не мог бы отличить этот сантиметр усеянного звездами неба от любого другого.

Теснота «Бритвы» и короткое путешествие стали как любовное свидание на выходных, только без секса. Алекс пожалел, что они не захватили несколько бутылок вина.

Первые признаки того, что они не одни, появились в паре сотен тысяч кэмэ от Венгрии. Внешние сенсоры «Бритвы» моргали и вспыхивали, табло дальности танцевало туда-сюда. Алекс закрыл фальшивые звезды и установил правильные данные сенсоров.