Глава двадцать четвёртая

— А плотность разве не имеет значения? — спросила Кларисса. Действие неведомой дряни, что вливали ей в кровь, похоже, прекратилось. Она выглядела чуть лучше. Вены все так же просвечивали сквозь пергаментную кожу, но на щеках появился румянец.

— Конечно, но в первую очередь — энергия, вложенная в то, чтобы разогнать метеориты. Бросая с корабля кусок вольфрама или чертову подушку с перьями, нужно еще заставить корабль двигаться с нужной скоростью. Плата вперед, если говорить с энергетической точки зрения.

— Но подушка сгорит раньше, чем достигнет поверхности.

— Справедливое замечание, на этот раз.

На экране снова и снова показывали удары, добывая записи из всех возможных источников — терминалы, камеры видеонаблюдения, спутники. Дуга ионизированного воздуха, сияющего, как след от рельсовой пушки, и Северная Африка, расцветающая огромным цветком огня, снова и снова. Атлантический океан, из бескрайней синей воды превращающийся в расширяющийся круг зловещего зеленого, а потом выплевывающий в небо что-то белое и черное. Будто репортерам показалось, что если просто подольше посмотреть на все это, то оно вдруг обретет смысл.

Миллионы людей погибли и миллионы умрут в следующие несколько часов от цунами и наводнений. Миллиарды умрут в следующие несколько недель и месяцев. За то время, что он провел под землей, планета стала другой. К такому не привыкнешь, таращась в экран, но и отвести взгляд он не мог. Он мог лишь болтать с Персиком о пустяках и ждать, что будет дальше.

У комментатора был легкий европейский акцент и спокойствие, вероятно означавшее, что он закинулся кучей таблеток. Или просто поработали звукорежиссеры.

«...оружие оставалось незамеченным радарами, пока не вошло в атмосферу Земли, меньше чем за секунду до удара».

Изображение сменилось на апокалиптические картины со спутника: пять закольцованных снимков попадания в Атлантику и катящихся по океану ударных волн. В крупном масштабе.

— Видишь, — сказал Амос, показывая пальцем в экран, — они нанесли антирадарное покрытие. Оно выгорело и перестало работать после того, как метеориты вошли в атмосферу, правильно? В любом случае, они прошли через ионосферу до уровня моря примерно за полсекунды, то есть около двухсот километров в секунду. Тут я только предполагаю, но такой взрыв, как они говорят, можно организовать при помощи блока карбида вольфрама размером в три с половиной-четыре метра. Это не много.

— Ты можешь вычислить все это в уме?

Амос пожал плечами.

— Работа такая. Я много лет играюсь с реакциями термоядерного синтеза, там примерно такая же математика. Начинаешь чувствовать.

— Понятно, — сказала она и добавила: — Думаешь, мы умрем?

— Ага.

— От этого?

— Может быть.

На экране проигрывался пятисекундный клип с парусной яхты. Вспышка идеально прямой молнии, причудливая деформирующая линза ударной волны, буквально прогибающая и свет, и воздух, потом изображение пропало. Кто-бы ни плыл на яхте, они погибли еще до того, как осознали, что же именно видели. Вероятно, последними словами большинства погибших стали «Фигасе, хреновина» или «Вот дерьмо». Амос ощущал какую-то тяжесть в животе, как будто слегка переел. Вероятно, страх, шок или что-то подобное. Кларисса негромко всхрипнула. Амос окинул ее взглядом.

— Хотела бы я снова увидеть отца.

— Да?

Она помолчала.

— А вдруг ему бы удалось? Вдруг он узнал бы, как контролировать протомолекулу? Все было бы по-другому. Этого бы не случилось.

— Случилось бы что-нибудь другое, — сказал Амос. — А если бы ты видела ту пакость вблизи, не думала бы, что она лучше.

— Думаешь, капитан Холден когда-нибудь...

Пол вдруг вздыбился и ударил Амоса по ногам. Инстинктивно он попытался откатиться, но без толку. Экран рассыпался, свет погас. Раздался какой-то громкий звук. Несколько секунд Амос катался по комнате, как игральный кубик в коробке, не зная, что его бьет. Все стало черным.

Через бесконечно долгую секунду включилось аварийное освещение. Кровать Клариссы лежала на боку, девушка вывалилась на пол. Вокруг медицинской системы ширилась лужа прозрачной жидкости, наполняя комнату резким запахом охладителя и спирта. Толстое бронированное стекло в окошке растрескалось и побелело. Стены покрыла сеть трещин. Из угла донесся полубезумный смех Клариссы, и Амос почувствовал, как диковато улыбается ей в ответ. Выла тревожная сирена, звук нарастал, прерывался и нарастал снова. Он не знал — так и должно быть или что-то сломалось от удара.

— Персик, ты цела?

— Не уверена. Рука болит. Может, сломала.

Он поднялся на ноги. Болело везде, но долгое знакомство с болью подсказало ему, что серьезных повреждений нет, так что он решил не обращать внимания. Либо земля еще слегка дрожала, либо трясся он сам.

— Хреново, если так.

Дверь в коридор осталась закрытой, но выглядела как-то неправильно, будто ее перекосило. Амос задумался, откроется ли она когда-нибудь.

— Мы на десять этажей под землей, — сказала Кларисса.

— Ага.

— Если тут так, как же тогда наверху?

— Не знаю. Пошли посмотрим.

Она села. Левая рука уже распухла в два раза больше правой, что-то явно было сломано. В тюремном халате Кларисса напоминала призрака. Нечто уже мертвое, но все еще движущееся. В общем-то, так и есть, подумал он.

— Мы закрыты, — сказала она. — Никуда не сможем пойти.

— Чтобы мы были закрыты, должна быть тюрьма. Чтобы была тюрьма, там наверху должна быть цивилизация. Как я понимаю, тюрьма только что превратилась в дырку в земле с кучкой опасных людей на дне. Нам надо уходить.

Он пнул дверь. Все равно что бить в переборку кулаком. Он подошел поближе и попытал счастья с потрескавшимся стеклом. Ненамного лучше. Он попробовал еще три раза, когда донесся голос снаружи:

— Прекратите это немедленно!

— Кто-то там не в курсе, что тюрьмы больше нет, — сказала Кларисса. Голос был слегка пьяный. Может, к перелому добавилась контузия.

— Сюда! — закричал Амос. — Эй! Мы здесь застряли!

— Вы должны оставаться на месте, сэр, пока...

— Стена треснула, — заорал в ответ Амос. — Она скоро рухнет.

Может, он даже не врал.

Последовала тишина, потом звяканье. Дверь с трудом открылась на пару сантиметров и застряла. В камеру заглянула знакомая надзирательница. Тусклое аварийное освещение превратило ее в серый силуэт, но Амос все равно видел страх на ее лице. Позади нее были еще люди, но он не мог их различить.

— Простите, сэр, — сказала она, — но...

Амос привалился плечом к двери, не пытаясь открыть, но и не давая снова закрыть.

— У вас режим чрезвычайной ситуации. Я в курсе. Но нам нужно эвакуироваться.

— Сэр, вы не можете...

— Не только нам, — продолжил Амос, — вам тоже. Вам надо выбираться отсюда, если не хотите и в самом деле умереть на работе.

Надзирательница облизала губы. Он пытался сообразить, что могло бы убедить ее, но не придумал ничего лучше, чем ударить ее в челюсть и надеяться, что успеет выбраться наружу, пока кто-то его не пристрелит. Он уже заносил руку для удара, когда на его плечо легла ладонь Клариссы.

— У вас ведь есть люди наверху? — спросила она. — Друзья? Семья?

Взгляд надзирательницы стал рассеянным, словно она видела что-то еще. Кого-то. Возможно, кого-то мертвого, но еще не успевшего остыть.

— Я не могу... не могу сейчас об этом думать.

— Тюремные правила гласят, что на вас лежит ответственность за безопасность и здоровье заключенных, — сказала Кларисса. — У вас не будет неприятностей из-за того, что вы возглавите эвакуацию. Вы станете героиней.

Охранница тяжело дышала, будто занималась каким-то физическим трудом. Амос видел, как люди так делают, когда чем-то расстроены, но никогда не понимал. Кларисса мягко отстранила его и склонилась к надзирательнице.

— Вы не сможете участвовать в спасательной операции наверху, если будете похоронены здесь заживо, — мягко сказала девушка. Будто извинялась за что-то. — Могут быть повторные толчки. Стены могут рухнуть. Эвакуироваться не стыдно.

Женщина сглотнула.

Кларисса склонилась ближе, почти шепча.

— Здесь гражданский.

Охранница пробормотала что-то себе под нос, затем обернулась и стала отдавать команды через плечо.