Вот и сейчас Зимний Рих чинил суд и расправу. Двум задирам – на стене стоять в вечернюю пору, когда все прочие отдыхают и веселятся. Неряхе, поленившемуся вычистить своё оружие и военную рубашку – в сараях прибраться. Строптивца, отказавшегося коня щетью и скребницей холить – мол, отродясь за ними так не ходили, – нужную клеть чистить. На сём наказания закончились, но Зимний Рих не спешил взять ложку. Оглянулся на Атанариха, сидящего справа от него, и молвил:

– Пора подумать об охоте на Винтруссуайна, Зимнего вепря*. Те, кто ходит в леса, если увидят кабанов или их следы, пусть немедля скажут об этом Венделлу.

За дальними столами, где сидели разновозрастные маслята, тотчас начались гомон и возня. В леса мальцы ходят чаще прибылых. У тех забота воинскому искусству выучиться. Значит, и честь найти следы кабанов достанется младшим. Гульдин, сын Кримхильды, и Атбольд Косматый – самые старшие, едва до драки не дошли, споря, кто первый отличится, да вовремя опомнились, встретив спокойный, но внимательный взгляд Зимнего риха. Враз притихли, за ними и прочие унялись. Аутари улыбнулся и взялся за ложку, давая понять, что больше ни распоряжений, ни наказаний не будет.

***

После яркого морозного дня жильё казалось сумрачным, и Берта некоторое время стояла у порога, выжидая, когда глаза привыкнут. Свет был далеко за очагами. Там за рукоделием сидели Яруна и её ближние. Последнее время Берту в этом тесном кругу признавали своей, и она охотно пользовалась правом посидеть с подружкой риха за рукоделием. До Винтрусбрекка оставалось не так много времени, и надо было дошить новое платье. Она бы не стала браться за эту работу – старое было вовсе не плохо – да Атанарих потребовал. Сетовать начал, что не купил на Торговом острове тонкой шерсти и сёрских шелков подружке. Расстроился из–за нарядов, будто девица на выданьи. Берта сперва сочла это шуткой, но Венделл в ответ на её смех разъярился, словно дикая кошка, и бросил сердито:

– Мало чести мужу, коли его подружка ходит ненарядная. Возьми холст, что рих мне подарил, там хватит на женское платье.

Берта было заспорила, но Атанарих аж кулаки сжал:

– Кто тебя научил с мужами спорить?

Берта испуганно отшатнулась – неужели драться будет? Нет, даже не замахнулся, только посопел яростно и прочь пошёл. Но охоту спорить у Берты отбил.

Женщины, конечно, дали волю языкам, судачили о них с Атанарихом, но, сколь ни насмешничали, принялись помогать. Линда приволокла два лоскута алого сёрского шёлка, что остались от аларихова подарка – как раз хватило, чтобы горловину и оплечья украсить. А Гуннель отдала свои стеклянные бусы…

Вот и сейчас принялись беззлобно насмешничать, подобострастно хихикая на слова Яруны и старухи Кримхильды. Берта дала им потешиться, а потом добродушно проворчала:

– Можно подумать, я не платье шью, а в набег на хаков собираюсь.

Женщины захохотали, а старая Гуннель, не отрываясь от своего шитья, заметила:

– Зимой и платье в новость.

Берта согласилась и подумала, что не будь она подружкой Атанариха, вряд ли стали бы говорить об её обновке.

Повесив на вбитую в стену спицу некрашеный плащ, Берта достала узелок с рукоделием и пристроилась на лавке рядом с Гуннель. Та заботливо подвинула ей глиняный светильник.

– Похвастай хоть, что у тебя выходит? – сказала Яруна.

Откуда в ней столько спеси берётся? И просит так, будто приказывает! Все жёны за спиной риховой подружки её осуждают, а в глаза ни одна не скажет. Только расступаются подобострастно перед ней. Ну да Берта тоже голову задирать не будет, мало чести кичиться, если удача дала тебе хорошего дружка. Молча протянула мортенсе один из рукавов и расшитую, нестачанную с одного края станину*. Яруна повертела на свету, глянула изнанку, не без зависти покачала головой и похвалила:

– Фрова тебя благословила, Веселушка!

И отдала рукоделие Кримхильде, хоть та и не просила. Берта прикусила губу, чтобы не улыбнуться: всем ведомо, что старуху Яруна не любит. Каждую осень спорит с ней из–за ключей. В последние два года подольстилась как–то к Витегесу: тот, уезжая в гиман, велел всем распоряжаться Яруне. Но та хоть и спесива, да не глупа. К Кримхильде ластится и второй год иначе, как «матушка», не называет. Кримхильда прошлый год губу выпячивала, недовольно говорила: «Благословила Аирбе доченькой на старости лет!», а в этот год смирилась, уже не косоротится. Вот и сейчас милость риховой подружки приняла кротко, тоже принялась разглядывать бертину работу, одобрительно цокая языком:

– В таком платье не то, что на пир, в рощу к Аирбе идти не стыдно.

Берта вспыхнула: ну, разозлила тебя Яруна, зачем же других обижать? Никогда лейхте не пойти в рощу невестой, зачем рану бередить?

Но прочие ничего обидного в словах Кримхильды не нашли. Едва та из рук ткань выпустила, потянули к себе, дивясь и ахая.

– Как ты так успела? – спросила Одальрада. – И оба рукава, и грудь, и подол! Я бы побоялась на такое замахиваться.

– Я всё сразу шила, – пояснила Берта, – Вышью на рукавах по рядочку, тут же у горловины и по подолу кладу. Думала, остановлюсь там, где получится. Главное, чтобы рядов было одинаково – и на рукавах, и на груди, и на подоле.

– Хитрая ты, Берта, – протянула Ингельда. – Как только додумалась?

– Так у неё есть время думать, – съязвила Кримхильда, – Все болтают, зубы скалят, а она сидит и думает, да работает, не разгибаясь. Не то, что ты, полоротая!

– Что, уже сшивать будешь? – возвращая ей рукоделие, спросила Гуннель.

– Вот, рядок завершу по подолу, да и буду сшивать.

– По подолу! – покачала головой Линда. – Сказала бы – у пояса!

– Закончить бы сегодня вечером – сил нет, как измотал этот наряд! – вздохнула Берта.

– Нет, не закончишь, – заметила Линда, – Атанариху мало понравится, если ты будешь занята холстом, а не им.

– С этим трудно не согласиться! – отозвалась Берта. Забрала ткань и, расстелив её на коленях, принялась шить, кладя плотно друг к другу стежок за стежком. По чёрному вышивать – хуже некуда, ниток не видно – как глаза не полопаются? А белые и алые полосы уже все плотно расшиты. Потрескивал огонь в очаге и жирниках, жужжали веретёна… За занавеской, проснувшись, заскрипел было сын Грид, и стих – мать сунула ему в рот коровий рожок с разведенным козьим молоком – своего ей не хватало…

Хлопнула дверь в сенях. Обивая с ног снег, вошла Ратберга из второго левого дома. Шагов за пять начала почтительно кланяться, а приблизившись, завела медово:

– Пиво подходит к концу, Яруна. Дай мне солоду и ячменя.

Рихова подружка недовольно поморщилась. Она только что только что пропустила уток и теперь старательно подбивала его в холст, висящий на ткацком стане. Бросать работу не хотелось. Ратберга, поняв, что время выбрано удачно, умильно улыбаясь, предложила:

– Ну, можешь дать мне ключи и наказать, сколько взять.

Яруна было потянулась к связке, приколотой к фибуле на груди. И спохватилась, нахмурилась, бросила короткий взгляд на ткацкий станок, на почтительно склонившуюся Ратбергу:

– Нет. Прошлый раз я думала, ты возьмёшь ровно по две мерки того и другого, а ты взяла по три.

– Так я и пришла позже… – заспорила было Ратберга.

– Ничего не позже. Мы варили пиво на полнолуние, и сейчас луна снова почти полная, – настаивала Яруна, – Кончилось, как обычно. Знать, ты не бережёшь запасы, даёшь всякому маслёнку, едва он запросит.

– Разве я слишком щедро распоряжаюсь вверенным мне добром? – удивилась Ратберга. – По осени…

– Сейчас не осень, – отрезала Яруна. – Я уже давно сказала, что покуда козы дают достаточно молока, давай один день пиво, а другой – молоко! Сдаётся мне, что и вчера, и третьего дня было пиво! Рих, вернувшись, не похвалит меня, коли я не сберегу запасы до самого лета!

– Никто не говорит, что ты небережлива, Яруна, – упиралась женщина, – Мужи и так жалуются, что ты моришь их голодом!

– Мужи? – Яруна аккуратно пристроила челнок в развилку на столбе ткацкого стана и всплеснула руками, – Я не слышала, чтобы Аутари и Одоакр жаловались на меня. Или ты хочешь назвать мужами тех желторотых, что едва отрастили тощие бородки? Нет, Ратберга, не будет такого, и тебе я не советую совать нос в мои дела.