Боялись, что разорван желчный пузырь, но нет, повезло, цел остался. Печень была повреждена и на ней красовался огромный кровоподтёк. От левого лёгкого, в которое попало копьё Корнберта, – кровавые ошмётки. Все удивлялись, что зверь бежал так долго с подобной раной. Сердце, сильно сдвинутое ударом фритигернова копья, разрезано надвое. Рандвер составил обе половинки, плотно сжал, и оно снова показалось целым.

Толковать знаки по утробе Винтруссвайна умели все – каждый год ведь гадают. И не надо было быть гюдой, чтобы понять – ничего хорошего знаки не предвещают. Тем не менее, долго рассматривали, морщили лбы, наконец Атанарих произнёс:

– Хватает недобрых знаков, однако, на оконечности сердца много жира – может, неудача фрейсов будет меньше, чем предвещает широкая рана и сдвинутое со своего места сердце?

Он сам мало верил своим словам, но парни охотно закивали. Потом Рандвер показал на печень:

– Плохо было бы, если бы она была раздвоена. Это предвещало бы гибель риха. Значит, Витегес будет жив.

– А на печени рана прямо на нашей стороне, – не утерпел Фаствин Бычок, – А на хаковой – всё ровно, гладко, жилы крепкие…

Все об этом думали, но зыркнули на Фаствина недобро.

– Богатство и удача врагам нашим. И нам немалые будут испытания. – вздохнул Атанарих, и, поняв, что парни приуныли, добавил, – Но разве это плохо? Разве не для кровавой жатвы собрались мы в хардусе? Посмотрите, нет трещин и язв, которые бы появились до того, как дротик ударил кабана в бок. Что тут плохого?

– Верно, – подхватил его Фритигерн, – Хардуса устоит, рих будет жив. Разве это худые знаки?

– Год из году вещает нам Зимний Вепрь испытания, – согласился Рандвер, – Я в хардусе сызмала живу, не бывало такого, чтобы всё было добрым.

– Зато урожай в этом году должен быть отменный, – задумчиво произнёс Дасо Ворон. И все засмеялись, а Гульдин Бычок, махнув окрававленной рукой, сказал:

– Разводите костёр, и нет такого дурного знака, который бы не переварила моя голодная утроба!

Все с ним согласились.

* * *

Никогда доселе Берта не завидовала другим жёнам, а тут – всё сердце источило, будто в нём крыса завелась! У Яруны и Линды три платья, одно поверх другого, все три из сёрского шелка и тонкой фрейской шерсти. У Яруны - верхнее – новёхонькое, первый раз надела! На Фледе наряд хоть и ношеный, да не из домашнего холста. До того, как убили её дружка, он ей с Торгового острова немало возил. И рицимерова Ланца вся сияет, платье алой шерсти, и на широкой груди красуется золотое ожерелье в три ряда. И… да полно! Что сердце рвать? Наряд Берты – хороший, все вокруг дивятся, и сама Берта знает, что потрудилась на славу. Но вот глянется ли её домотканое платье Атанариху, привыкшему к нарвеннским щеголихам?

Как выйти в палату? Только что, в старом, будничном, бегала туда–сюда, словно резвая мышка. Вышивки и ковры на стенах меняла, скатерти расстилала, еду носила. А тут вдруг обомлела, ноги трясутся, сердце колотится. Но ведь не отсидишься же на женской половине дома весь вечер?

Стараясь держаться как можно увереннее, пошла в залу. Атанарих уже там. Тоже принарядился ради праздника – в своё, привезённое из Крексии. Такой он нарядный! На шее золотое ожерелье, под ним – костяное: за зиму успел добыть и волков, и росомах, и другого красного зверя. С Фритигерном, может, и не сравнится, а не хуже, чем у многих. А для Берты – краше нет во всей хардусе. И это плохо. Она–то не лучше многих. А при таком соколе во что ни рядись – всё равно будешь невзрачной, словно перепёлка. Убежать бы, но он её уже заметил, пошёл навстречу, ласково улыбаясь. И вдруг враз помрачнел.

У Берты в груди всё оборвалось, а он уже рядом. За руку взял, что–то говорит, а она и слов не разберёт, только слышит в голосе досаду. Он срывает со своей шеи золотое ожерелье, ей суёт. Зачем?

– Что встала–то? – наконец понимает Берта, – Надевай!

– Зачем?

– Или я допущу, чтобы моя женщина была на пиру в стеклянных бусах?

И, откинув её промытые в бане волосы, сам застёгивает маленькие кованые крючочки. Отступает, любуется и довольно хмыкает.

Выходит, домотканое платье ему глянулось? Это ожерелье не понравилось… Нашёл, как поправить дело – своё отдал. Как это Берта в нём будет красоваться? Это же его ожерелье! Он сам хвастался, что подарил его нарвеннский рих. Спорить Берта не решилась, только краской залилась. Вокруг все глазели на них. Небось, думали, что стыдно с воина его украшения сдирать и самой наряжаться! Но Атанарих явно не замечал этого, видел только блеск золота на груди своей подружки. Пообещал заносчиво:

– Пока так. По осени куплю, чтобы твоё было.

Берте от этих слов стало страшно – Валдемир, тот, убитый, тоже много что обещал. Недобрый это знак – когда воин обещает подарки!

Хорошо хоть Яруна подошла и сказала:

– Уже стемнело – настала священная ночь Винтрусбрекка. Отнеси угощение в хлайвгардс, Берта.

Улыбается, мол, милость оказала. Великая честь – отнести медовую кашу с ягодами пришедшим на праздник умершим. А Берта уже тому рада, что можно сбежать.

Горшок, обёрнутый в несколько тряпиц, чтобы руки не жечь, уже ждал у очага. Разволновавшись, Берта забрала его, но ни факела, ни жирника не взяла. На дворе уже стемнело, но не возвращаться же? Тем более, она не боялась своих мертвецов, давно утешенных огнём, а ходить без света по хардусе ей тоже было привычно. Мела лёгкая позёмка – и подумалось, что это буйные всадники Кёмпе степенно идут на праздник в свою хардусу.

Берта уверенно прошла меж елей, отделявших живых от мёртвых, и отодвинула засов хлайвгардса. Ощущая на лице холодное прикосновение еловых лап, подумала, что в хеймах в обычае невестам перед свадьбой, надев праздничное, идти в хлайвхейм и, угощая предков, просить для себя и суженого долгих лет жизни. Сперва это рассмешило Берту, потом испугало.

На пороге низко поклонилась и приветствовала умерших. Прошла меж уставленных корчагами с прахом давно и недавно убитых воинов, поставила на застеленную соломой и белым полотном лежанку у дальней стены угощение. Развернулась, как полагалось по обычаю, земно поклонилась.

– Деды и матушки наши…

Можно было просто пригласить умерших к пиру, и уйти, надеясь, что довольные угощением, они упросят Аирбе дать богатый урожай. А можно и о своём попросить…

– Простите нас, коли мы чем вас обидели. Вот вам угощение, пируйте с нами, и просите мать Аирбе, чтобы она послала нам урожай на это лето.

Темнота дышала холодом, и Берта почувствовала, что в просторном жилье стоят, обступив её, сотни людей. Мужи, убитые давно и недавно, жёны, умершие или убитые при осадах, даже дети. Они все были ей чужие – Косули не отдавали своих людей в эту хардусу. Разве что среди жён могли быть лейхты, вроде неё. Но эти чужаки были её семьёй и родом, другого не дано.

И вот они стояли и смотрели на неё, добродушные в предвкушении праздника. И Берта вдруг почувствовала, что к горлу её подступают слёзы, и мысли в голове путаются. Она медленно осела на колени, и произнесла:

– Не прогневайтесь на меня, умолите Кёмпе обождать, не звать в свою хардраду Атанариха Венделла…

И снова подумала, что слова эти очень похожи на просьбы невесты, пришедшей в хлайвхейм. Ох, не к добру!

* * *

– О, Венделл, теперь я знаю, каков ты будешь, когда у тебя наконец отрастут усы и борода! – Фритигерн задохнулся от быстрого бега, но это не мешало ему смеяться, – Наконец–то ты стал похож на мужа!

– Иди в ельник, Зубр, – Атанарих настолько запалился, что еле выдыхал слова. Через силу поднял голову и прыснул со смеху. У Зубрёнка иней молодую бородку превратил в окладистую и совершенно седую. И на ресницах намёрзло, и на бровях, и даже на шапке – из–под вывернутой наизнанку женской шубы вовсю валил пар. А лицо – в чёрных пятнах: перед тем, как выехать, вымазался сажей, но сейчас от неё остались только причудливые разводы. Да и другие парни – не лучше. – Ой! Как есть альис! Детей пугать!

– Что встали, маслята? – поворачивается к ним красотка Альбофледа, – подбоченивается, выпрямляет спину, вскидывает голову и презрительно щурит глаза. Атанариха передразнивает, и парни от хохота готовы валиться в снег, виснут на палках, которыми отталкиваются при беге.