Что бы ни случилось, даже в самый неурожайный год, женщины сберегут ячменя и заготовят вдоволь хмеля. Или загодя выменяют зерно у более благополучных соседей. Если случится так, что неоткуда будет взять зерна на Зимнее пиво – то выходит, мир вовсе должен перевернуться.

Из года в год поются одни и те же песни про светлого юношу, что в зимнюю ночь услышал, как горько рыдает в березнике голодная старуха. Не было у юноши ни мяса, ни хлеба, ни пива, чтобы помочь старой женщине. Потому отрубил он свою руку, напоил старуху кровью, накормил своим мясом и лепёшкой из костей, и, обессиленный, заснул на её коленях. А проснулся утром живым и здоровым, и склонилась над ним не дряхлая старуха, а юная дева.

Берта знает, что скрыто в той песне. Хотя ни она, ни мать, ни даже бабушка не помнили того времени, когда раз в семь лет в Винтрусбрекку роды собирались вместе, выбирали меж собой и приносили матери Аирбе в жертву не свинью и не козла, не раба и не малое дитя, а молодого, полного сил юношу. Надлежало ему стать женихом Аирбе, разделить с ней ложе, чтобы по весне его семя проросло сквозь землю обильными хлебами и густой травой. Знать, смягчился нрав? Или довольно ей стало молодых и крепких мужей, что не хочет она на ложе новых? Или, видя ежегодную дань, что платят роды хардусе, сжалилась матерь Аирбе над своими детьми?

В этом году вышло так, что Кёмпе, являя свою милость, послал мужам вепрей как раз в ту ночь, когда жёнам настаёт срок идти на свою половину и, вращая тяжёлые жернова и начищая котлы, петь песни о светлом женихе матери Аирбе. Хотела бы Берта знать, что это предвещает?

Потому что мужам – уверенность, а жёнам – тревога.

Выступили ополночь. Часть во главе с Рандвером спустилась на лёд и пошла через устье Хоринфлоды. Охотники, вооружённые копьями, дротиками и луками, двигались за Хродхари. Мальчишка скользил на лыжах впереди, гордый доверием. Атанариху было непросто поспевать за ним, но он ничем не выдал, что ему трудно.

Вышли ночью, и до света пришли на место, осмотрелись, раскинули сети на густых ветвях бересклета, расставили засады. Проверив их, Атанарих успел занять своё место и скинуть надоевшие лыжи, утоптать снег, удобно воткнуть несколько дротиков и тяжёлое копьё, изготовить лук. Наконец, затрубил вдалеке рог, возвещая начало охоты. Но, прежде, чем раздался треск ломаемых кустов, и ветер донёс слабый запах разгорячённого бегом кабана, он успел подмёрзнуть. Ветер в лицо, а не пошевелишься лишний раз…Но вот в в глубине леса мелькнула туша – и снова скрылась за деревьями. На засаду Фритигерна шёл… А вот и его добыча! Атанарих чуть не метнул дротик, но вовремя заметил, что на него бежала свинья, наверняка супоросая. Удержался, и потому промедлил, а в сеголетка, шедшего чуть поодаль от матки, попала стрела Адабранта Журавлёнка. Кабанчик взвизгнул, мотанулся в сторону, но бега не замедлил. Атанарих, не выпуская из вида свинью (не ровен час, набросится!), кинул дротик в подранка, и промахнулся. Его удача, что самка решила спасаться бегством – даже хода не замедлила, ломясь по глубокому снегу. А сеголеток получил вторую стрелу, повернул и угодил как раз в раскинутые сети. Дротик Венделла и третья стрела попали в него одновременно, кабанчик осел, и, пытаясь подняться, всё заваливался. Знать, хребтину задели.

Адабрант оглянулся на Атанариха. Тот махнул рукой, добивай, мол. Всё равно Журавлёнок первую кровь добыл, значит, и клыки его. Оглянулся на лес, надеясь, что ещё кто–нибудь покажется. Но Кёмпе им больше удачи не посылал. Левее раздавались яростные крики, а справа – тишина. Ещё одной засаде вовсе ничего не досталось.

Там, где шла борьба, кто–то отчаянно, предсмертно заорал. Забыв о своей добыче, они с Адабрантом бросились туда. Кабан, вышедший на засаду Фритигерна был огромен – всяко, за пятое лето перевалил! Пожалуй, осторожный Видимер не стал бы с ним связываться. Но разве Фритигерн упустит такую удачу? Дротик Зубрёнка отскочил от твёрдого, как военная рубаха, калкана*, Карлсман Медвежонок добыл кровь, но толку от его броска было мало – он лишь ободрал морду. Хлуберт Хорь и вовсе промахнулся. Кабан кинулся на Карлсмана. Завяз в раскинутой сети. Порвал её, словно шершень паутину. Кинулся на оказавшегося поближе Корнберта Хоря, пытавшегося сколоть зверя тяжёлым копьём. Тот ударил кабана в бок, но древко хрустнуло, словно лучина. Хорёк, неповоротливый в глубоком снегу, был смят. Тагасвинт кинул дротик, попал в бок. Это спасло Корнберту жизнь. Вепрь, не успев задавить охотника, развернулся. Куница был благоразумен – белкой взлетел на дерево. Кабан, пятная кровью снег, помчал прочь, а Корнберт, корчась в изрытом снегу, выл от боли. Забыв о кабане – всё равно с двумя такими ранами он не жилец, выследят и добудут – все столпились вокруг раненого. Меховая куртка и поддетая под неё военная рубаха на груди и животе были разорваны, но на животе крови не было. Зато на груди – смотреть страшно, и из правого рукава вовсю хлестало. Атанарих представил, что зверь сломал Хорьку кости, и те прорвали кожу и теперь торчат наружу. Первая мысль была: «Лучше смерть… Кому нужен косорукий?». Потом понял – Крорнберт шевелит пальцами, и завизжал радостно:

– Не сломана!

Карлсман, услышав Атанариха, облегчённо выдохнул, рявкнул на раненного:

– Да перестань ты вопить, альис!

И буквально вытряхнул его из меховой куртки.

Да, удача Хорька была больше, чем сперва подумалось. Он упал на правый бок, и кровь из раны на груди потекла в рукав. Плечо, конечно, вывихнуто, и рёбра сломаны с обеих сторон, но могло быть и хуже. Пока Атанарих поливал рану вином из фляги, кто–то из первогодков оторвал от своей рубахи полосу на перевязку, Фритигерн и Дасо Ворон разжигали костер, а Хлуберт Хорь устраивал лежанку для раненого. Корнберт, опомнившийся от испуга, уже стыдился, что поднял такой крик, порывался встать и, дурашливо смеясь, спрашивал про кабана. Лицо у него было белое, почти как снег. Атанарих сунул ему флягу с вином, рыкнул, чтобы не мешал перевязывать. Вино помогло, Хорь перестал визгливо гоготать и ворочаться. К тому времени, как подошли загонщики, костёр вовсю горел, и укутанный в меховую куртку и несколько плащей Корнберт смотрел, как разделывают добычу. Кроме Журавлёнка повезло ещё двум засадам левее: добыли сеголетка и молодого кабанчика.

Атанарих велел всем позаботиться о добыче и раненом, а сам, отобрав ещё Фритигерна, Рандвера, Карлсмана Медвежонка, Дасо Ворона, Фаствина и Гульдина Бычков решил идти за раненым секачом. Они уже было двинулись, как его нагнал Адабрант Журавлёнок и поднёс опалённые на огне уши сеголетка.

– Прости Венделл, все говорят, я должен уступить тебе клыки – твой дротик перебил хребет той добыче.

– Первая кровь твоя, – отмахнулся Атанарих, принимая, однако, дар. – Я себе ещё добуду.

Фритигерн, повернувшись к Корнберту, помахал рукой:

– Ну, дружище, держись. Клыки того секача – твои.

– А вы донесёте всё мясо? – поинтересовались сразу несколько парней у костра.

– Да Зубрёнок один дотащит! – рассмеялись охотники, – Тем более, подранок наредкость умён, побежал в сторону хардусы.

– К Альисовым ямам он побежал, – заметил Дасо Ворон. – Так что Венделл ещё свои ловушки проверит.

– Да съедят тебя альисы, – весело хохотнул Атанарих и первый двинулся в лес по кровавому следу.

Подранок оказался куда сильнее, чем надеялись охотники. Обломок копья задевал за кусты и бередил рану, но секач по–прежнему ломился крепью. Солнце уже хорошо за полдень перевалило, а они всё шли и шли по глубокому следу. Настороженно прислушивались – мало ли чего преподнесёт лес? Вдруг, альисы помогут подранку, и он надумает мстить, заложит крюк да выйдет на охотников? Такое бывало.

Про Альисовы ямы, конечно, шутили, мол, добыча сама в хардусу придёт. Но секач, и правда, оказался там. Лежал неподвижно в большой западине. Только вздыбившаяся щетина и прижатые уши выдавали, что он ещё жив.

Фритигерн, скинув лыжи, ласково бормоча что–то под нос, вразвалочку зашагал к кабану. Тот попытался встать, и грузно рухнул навзничь. Зубрёнок добил его точным ударом тяжёлого копья и, когда стало ясно, что секач навсегда затих, с видом победителя отрезал засапожным ножом внушительных размеров муди, тщательно обтёр снегом руки и кинжал, и точным движением рассёк брюшину. Охотники с интересом столпились вокруг, посмотреть, что предвещают внутренности.