– Прости меня, Венделл. Ведь от большой беды ты меня уберёг. Не кинь ты в меня снежком – могло до худого дойти, совсем я ополоумел от этой козы!

– Думаешь, эта деревенщина подняла бы шум?

– Ну, вряд ли они захотели бы отдать за меня девчонку. Наверно, на родьяне* мне бы велели заплатить девушке за бесчестье.

– Вот как? И много?

– Столько, чтобы её, короткопятую, захотели взять с таким приданым, – рассмеялся Фритигерн. – Так что я тебе должен.

Атанарих, оправляя рубаху (снег, набившийся под неё, растаял, и теперь она была противно мокрая) молчал. Не знал, что сказать. Правда, ладно вышло. Хотя его заслуги в том нет. Позавидовал другу, намечтал глупость – украсть деревенскую девчонку – вот и упас его от беды.

– Полно! Знаешь, мы оба здорово напились.

– Это верно, – обнял товарища Фритигерн.

Так и вошли в покои. К ним тут же подсеменила старуха, принесла кувшин с пивом:

– Это всё Гоисвинта переполох подняла, – притворяясь, будто извиняется, произнесла она, – У нас в хеймах не принято так играть. Право, как щенки. Она подумала, вы дерётесь.

– Мы же друзья, матушка, – в голос подтвердили парни. – Никто ничего дурного не мыслил.

Старуха хитро улыбнулась: мол, поверила. Однако, оглядевшись, заметили: в кругу уже не было ни хозяйских дочек, ни молодок – только старухи и рабыни. Да и плясунов почти не осталось. Вакар Сойка, Тейя Бобёр и несколько хозяйских парней, сидя за столом, нестройно пели. А кое–кто уже и вовсе улёгся спать на дерновом помосте вдоль правой стены. К друзьям подошли две рабыни – ещё нестарые, подсели рядышком. Та, что подле Атанариха, была моложе. Она молча опустилась рядом и взяла его руку, без обиняков давая понять, что ей велено согревать ложе гостя. Атанарих решил, что от добра добра не ищут, а хозяева, кажется, решили отблагодарить его за то, что он спас их дочь от бесчестья. Взяв рабыню за руку, он повёл её к приготовленной для гостей лежанке.

***

Перед рассветом холод становится крепче, тьма – гуще. Факел прорывает её, но не разгоняет. Наоборот, кажется – исчезает даже то, что глаз различал за несколько шагов. Вода в проруби ещё чернее. Отражение в ней мутно и дрожит вместе с колышущимся под порывами ветра пламенем факела.

Ветер не силён, но от его порывов лес постоянно шумит. Какое–то дерево на высоком обрыве надсадно скрипит – будто старуха стонет. Волки воют. Но это далеко – и потому не страшно. Вот раздалась – посередь зимы–то! – соловьиная трель. Но и это не знак от иного мира. На воротной стене сегодня стоит Вольдегар Сойка – маслёнок, которого поставили в дозор, пока прибылые у Цапель гостюют. Большая честь – как настоящий воин дозор нести! И чтобы не опозориться, не заснуть, он пересвистывается на разные голоса – то иволгой, то жаворонком, теперь вот соловьём заливается. Вот ведь правда, сойка–пересмешница!

Не думать о нём, о стонущем старом дереве, о ветре и далёких волках. Не для того пришла Берта к проруби, чтобы слушать ночные звуки. Ей надо другое, то, что можно услышать только в эти ночи. Не думать, не думать о Сойке, что посмеялся над Бертой, увидев её глубоко ночью у ворот. И, правда, совестно! Берта не ворожила с той самой поры, как покинула родной хейм – о чём ей ворожить, что спрашивать? Но сейчас обязательно надо услышать то, что говорят голоса богов. Потому что теперь есть что беречь и какой утраты страшиться. Сойка, конечно, растреплет, что Рыжая, как девица, ночью к проруби пошла. Ну да пусть! Если бабьи да детские пересуды дойдут до Венделла, и он спросит, о чём ворожила – Берта правду расскажет. Венделл не рассердится. Разве что отмахнётся от её забот, как от пустой болтовни! А может, Сойка и не растреплет. Забудет до той поры, как вернутся от Цапель разыгравшиеся прибылые.

Берта сидит на льду, вглядываясь в чёрную стылую воду, чутко вслушиваясь в непроглядную тьму, что начинается за кругом, замыкающим прорубь.

Но в воде видны лишь отблески пламени, слышится вой волков вдалеке, и стоны старого дерева, и трели Сойки, коротающего долгую ночь.

Может, Берте не стоило тревожить распросами богов?

Зачем она пошла сюда? Сколько дней с Венделлом ни выпадет – все её, а настанет пора расстаться – что она может сделать? Оно и без гадания ясно, что не выпадет Берте долгого счастья!

Какая радость знать, что рано или поздно его положат на погребальный костёр, а ты будешь рвать волосы и кричать, царапая ногтями распухшее от слёз лицо? Но не пойдёшь за ним, будешь и дальше тянуть лямку постылой жизни. А что, может, и направиться следом? Что ей, Берте Веселушке, останется беречь в этом мире? Лучше – только уйти на погребальный костёр раньше своего воина. Но при мысли об этом изнутри обдаёт жаром, и пальцы сами складываются в знак, отгоняющий злое. Отсветы факела в воде похожи на отблески погребального костра, но нет ни криков, ни рыданий, ни протяжных песнопений, предвещающих смерть. Не видно – и не надо!

А иной мир молчит, лишь волки воют, и дерево скрипит, и ветер шумит, а Сойка устал свистеть, и теперь напевает под нос песню про славного воина с рыжими косами, который бьётся с дышащим смертью змеем.

Может, в проруби видна другая женщина? Атанарих в силу, в славу вошёл. И если раньше многие девушки смеялись над маслёнком безусым, теперь ни одна не задирает голову, когда Атанарих смотрит на неё. Разве в хардусе нет девушек моложе и красивее Берты? Ох, нет, нет, об этом и думать не следует – приманишь ненароком злую судьбу. А в чёрной воде лишь один женский лик – страшный и старообразный, но это – отражение самой Берты.

Не надо ни о чём думать, не надо смотреть в чёрную, с огненными отсветами, воду, не надо ждать, когда боги захотят заговорить с собой.

Вот, вроде, дитя заплакало? Что это? Может, сова рыдает в лесу? Или Грид вынесла своего ребёнка из дома? Она часто так делает, когда её неугомон берётся посередь ночи кричать. Выходит, обтирает его снегом, укутывает меховым одеялом, и малыш тотчас засыпает… Да, наверно, это Ингвиомер плачет.

Но отчего же молчат боги? Что скрывают они от Берты? Или они молчат, потому что нечем её обрадовать? Или не от чего предостеречь, и будет всё по–старому: Атанарих жив и будет звать Берту на свое ложе – что богам про это говорить? Разве так плохо, когда всё идёт по–старому? Будут нести стражу на стенах хардусы воины, и не потревожит пожаром ни старое дерево на левом берегу, ни далеких волков, ни сов в лесной чаще. Вернутся с гимана воины, и пойдёт лёд на Оттерфлоде. Придут к стенам хаки, и воины отразят их. Кто–то кровью оплатит эту победу, и среди тех, кто уйдёт в дружину Кёмпе, не будет Атанариха. Венделл останется жить и временами будет делить ложе с другими женщинами, но своею назовёт одну лишь Берту?

Надо ли гневить богов жалобами на судьбу, коли всё сложится так?

Берта решительно поднялась, разулась, перемешала босой ногой воду в проруби, замела круг, оберегавший ее от альисов, и, подхватив пешню и факел, решительно зашагала в хардусу.

Сойка, завидев её, перестал петь, навалился грудью на стену, спросил задорно:

– Что высмотрела, Веселушка?

– Ничего из того, что пожелала бы своим врагам, – весело отозвалась Берта и толкнула ворота. Они едва слышно скрипнули, растворяясь.

* * *

Мужи возвратились из гимана, когда лёд на реке ещё был толст и надёжен, но с крыш в полдень уже текло, намерзая к вечеру во внушительные сосульки. Привезли подарки – особенно все обрадовались мешкам с ячменём.

Не то чтобы еды в хардусе не хватало. Мясо забитых по первому морозу овец и свиней ещё не трогали – берегли до возвращения мужей из гимана. Так исстари заведено: что прибылые должны сами позаботиться о своём пропитании. До самого конца Винтрусбрекка об этом и не думалось. Зверя много, и в эту пору он жирует недалеко от Оттерфлоды. Мелкой дичи вокруг тоже хватает. Но к весне красный зверь отходил на полуденную сторону, добывать его становилось не то, чтобы труднее, но дольше. Всё же, пару раз устраивали загоны, промыслили несколько лосей. Атанарих даже завалил одного бычка. Слава ему от этого была, а памяти – нисколько. Лоси в эту пору безрогие.

Вот чего всегда было вволю – так это рыбы. Наготовленный фискс варили в похлёбке, сушёный – мололи на жерновах и пекли из него лепёшки. Атанарих находил, что они вкуснее тех, что из зерна. Копчёная рыба ему тоже полюбилась.