– Воздух горяч,

Жар нестерпим –

Мёртвое тело

Истлело в костре,

Лейхта пошла

Холле на службу.

Заунывно распевая, поднялась, подошла к квашне, в которой подходило с утра тесто, замешенное на трёх водах – снеговой, колодезной и речной. Подбив его, оглянулась.

– Лейхта, ты здесь?

Край покрывала слегка сползает, и владычица Холлахейма снова видна, но она уже не пугает. Глядя прямо в глаза зовущей, женщина поворачивается к ней всем большим и невесомым телом. Сгибается в почтительном поклоне:

– Госпожа Холла.

Пение женщин и вопли живых хорошо слышны. Доносятся издалека, как сквозь сон.

Рядом стоит госпожа Холла, урчит, как рокот далёкого грома. Слова не различаются, но лейхта отлично понимает, что говорит госпожа. Дверь грохочет под ударами чьей–то руки, и Холла приказывает:

– Лейхта, ступай,

Посмотри на дворе,

Кого привели к нам

Дороги заросшие?

Лейхта невесомо движется к дверям, распахивает их. Невыносимый мороз обдаёт её, и она произносит, едва переводя дыхание:

– Кто тревожит нас в нашу пору?

– Мой Ингвиомер покинул меня, ушёл к Холле, – голос женщины режет уши. Холод и резкие звуки невыносимы.

– Что же… Давай его сюда. – лейхта, едва выхватив из рук женщины гроб с телом ребёнка, поспешно затворяет дверь. –Мёртвое – Холле.

– Кого принесла ты? – вопрошает Холла.

– Того, кто не жил, – отзывается лейхта.

Холла не спешит. Перемешивает тесто. Ловко подхватив ребёночка под животик, щедро плюхает упругим тестом на спинку, попку, ножки и ручки. Окутывает его, словно пеленой, залепляет глаза, оставляя свободным только орущий раззявленный ротик и розовые дырки ноздрей.

– Дурное тесто – и хлеб негодный, – поёт Холла, – Его замесить и снова испечь. Женское лоно, женское чрево – горят, словно печка.

Холла, припав к орущему ротику, трижды дует в него.

– Коли возьмёшь дар мой – бери, – рычит она. – Лейхта, слуга моя, отвори лоно Аирбе!

И, прежде чем отдать, кидает на орущий ротик сырое тесто. Лейхта, схватив сложенную в несколько раз тряпку, срывает с котла крышку, В лицо ударяет густой, смолистый пар – дно котла устелено еловыми ветками, которые в сухом жару уже дали смолу. Холла кладёт в котёл ребёнка. Лейхта опускает крышку. Та звенит, наполняя голову пустотой. Лейхта спрашивает:

– Матушка Холла, что ты делаешь?

– Хлеб пеку, – голос Холлы доносится издалека.

– Ну, пеки, только не перепеки, – отвечает лейхта.

Кричит дитя в котле или кровь звенит в ушах?

Слова застревают в горле.

Лейхта снова спрашивает:

– Матушка Холла, зачем ты печёшь хлеб?

– Чужая душа забрела в Холлахейм.

– Откуда же взялась эта душа?

– Брела в утробу, да забрела ко мне. Мне таких не надобно.

– Матушка Холла, где же та чужая душа?

– В утробе Аирбе.

– Ей выйти пора.

– Погоди, пока рано.

И снова рычит что–то, потом приказывает:

– Теперь пора!

Лейхта срывает крышку.

Среди размякших смолистых ветвей, в пелене из припечёного теста лежит нечто – не поймёшь, живое ли, мёртвое?

Холла выхватывает его из утробы котла, склоняется над ним, отлепляет тесто с лица. Миг, который хозяйка Холлахейма молчит, прислушиваясь, кажется вечностью.

Потом Холла переворачивает ребёнка, держа его за ножки, встряхивает и, смачно шлёпнув пару раз выдыхает яростно:

– Ступай прочь отсюда, Геусхейт! Имя твоё – жар живущего, что делать тебе в Холлахейме, доколе этот жар не остыл? Вон твоя дорога!

Холла яростно показала на дверь. Дитя пищит.

– Ночь на дворе, госпожа Холла. Позволь ему остаться у нас.

– Только лишь на ночь, и пусть не ждёт от меня ни еды, не питья! – гневно говорит Холла. – Пусть ляжет на лавке, а ты раздели с ним ложе.

Лейхта кланяется и покорно несёт ребёнка, облепленного горячим тестом, на указанное место. Стягивает с себя рубаху, ложится рядом.

Холла приносит коровий рог с натянутым на него соском от козьего вымени. Лейхта даёт его плачущему малышу, и тот тотчас замолкает, начинает сосать. Холла обессилено плюхается на лавку рядом и тяжело дышит. Потом тяжело встаёт и бредёт к кадке, где была заготовлена вода, зачерпывает ковшом и жадно пьёт. Снова зачерпывает, несёт лейхте.

– Надо же, выжил… – голос Холлы тих и высок. Да ведь это не грозная Владычица Мёртвых. Это гюда, её Гуннель зовут.

– Он теперь будет здоров? – спрашивает Берта.

– Это лишь Куннанам ведомо, – отзывается Гуннель. – Мне приходилось видеть таких, кого это спасло.

Гуннель снимает с себя шубу и остаётся совершенно голой. Её сухпарое тело тоже мокро от пота, длинные груди висят до самых бёдер, и Берте на миг снова кажется, что перед ней владычица Холлахейма.

– Душно, сил нет.

– Терпи. Ночью ещё замёрзнем тут. Но до утра отсюда не моги…

– Да, я понимаю…

– Накрыться–то взяла чем?

– Там всё, над печкой, – отзывается Берта. – Только не сейчас накрываться…

– Не сейчас, – соглашается Гуннель. – Ты ложись, поспи.

– Да я не могу сейчас, – произносит Берта. – Душно…

– Ну, так лежи, его согревай… – Гуннель растягивается на еловых лапах. Берта тоже ложится. Лежать на лапах неудобно, они колются и одуряющее пахнут смертью. Но Гуннель лежит, словно на мягком сене…

Ночью стало холодно. Берта переоделась в сухую рубаху, заготовленную на печке, спеленала младенца – он к её удивлению был жив и мирно спал, даже не проснулся. Потом затопила печку и снова легла. Не заметила, как задремала. Когда проснулась, Гуннель уже не было в бане, малыш всё ещё спал, а с реки доносились голоса – видно, женщины уже не только встали, но пошли за водой. Оставив свою грязную рубаху в бане – всё равно стирать будут тут, она накинула меховую шбку и платок, спрятала ребёнка за пазуху и пошла наверх. Вошла в дом. Ингерид увидев её, вскочила, как ужаленная, бросилась навстречу. Яруна повернулась к вошедшей и сказала удивлённо:

– Никак Берта дитя принесла.

– Принесла, – ответила та без восторга, – Я назвала его Геусхейт. Только на что он мне? Может, вынести его в лес?

– Погоди! Мне надо раба, – взволнованно подскочила Грид, – Продай его мне.

– Кому нужно это добро? – проворчала Берта, – Впрочем, продам за кусок мяса и ковш пива. Я голодна.

Грид схватила со стола приготовленную плату, чуть не расплескав, и помчалась к Берте. Та отдала ребёнка и взяла еду, оставленную от вчерашних поминок. Села к столу, и принялась есть – она и правда не ела со вчерашнего утра.

Грид убежала в свой угол, сгибаясь над вновь обретённым младенцем, но о ней, казалось, все забыли.

Так Геусхейт пришел в этот мир.

Сказка о Гелимере Боговом Любимце.

(Из сборника: «Сказки старой Фридиберты: Фрейсские героические сказки. – Арбс: Изд–во «Детлит», 2986 г.)

Жил в старые времена во Фрейсии крестьянин по имени Гелимер. Был он годами совсем молод – едва отпустил бороду. Отца у него не было, а семья – большая: заботился он о деде с бабкой, матери–вдове и младших братьях и сёстрах.

Для того чтобы прокормить такую семью, Гелимеру приходилось работать не покладая рук. Ещё солнце на небо не взойдёт, а он уже в поле. Солнце уже давно село – а он только домой идёт. То лес чертит, то рубит, то выжигает, то корчует, то пашет, то боронит, то сеет, то косит, то жнёт, то с поля урожай возит, то сушит, то молотит. Всё, что по хозяйству надо, мастерит. Любую работу умел делать.

Из–за того, что трудился много, лицом Гелимер был чёрен, руки имел грубые, одежду – грязную, а спину – сгорбленную. Горбатился, не отдыхая, а богатства не имел – всё уходило на большую семью. Но Гелимер на свою жизнь никогда не жаловался, а продолжал работать по–прежнему. И когда кто–то принимался его жалеть, он только отмахивался и говорил:

– Я самый счастливый, меня Солюс любит!

Ему на то отвечали:

– Что–то не слишком разбогател ты от его милости!

И прозвали в насмешку Гелимером Боговым Любимцем. Называли так и в глаза и за глаза. Но Гелимер на людей не обижался, только посмеивался добродушно.

И вот дожил Гелимер до того возраста, когда на празднике Винтрусбрекк – Переломе Зимы – молодые парни метали жребий, кому в своём доме оставаться, а кому идти в хардусу к Витегесу. Дед говорит Гелимеру:

– Скажись больным, не езди!

Задумался Гелимер: не пойти жребий метать – стыдно, пойти – вдруг выпадет идти к королю Витегесу? Вовсе семью по миру пустишь. Может, и правда, схитрить? Лёг спать, и снится ему сон.