Укушенное плечо горит огнём, и от него пахнет кровью и гноем, мёдом, мятой и ещё какой–то распаренной травой. Наверно, недавно перевязали. Первые перевязки он тоже помнит. Ловко и привычно, не задумываясь, Берта бросала листья в глиняный горшок, нашёптывая под нос заклинания, потом откидывала на тряпицу, отжимала и прикладывала горячую припарку прямо на только что промытую и оттого пронзительно болящую рану. И другие раны, от железа, которые Атанарих получил позже, она омывала и перевязывала, но они так не болели.

Но как жарко! Волосы на лбу слиплись, пот течёт по спине и противно щекочет, рубаха и штаны липнут к телу. А ещё подташнивает, голову ломит, и во рту сухо и противно, как после хорошей попойки.

– Пить хочу, – шепчет Атанарих, едва ворочая распухшим языком и одеревеневшими губами.

Берта вздрагивает, не зная, что же теперь делать. Не то бежать и нести пить, не то довести до конца заговор. Морщит лоб, торопливо решая, что важнее. Конечно, заговор. Раз духи немочи отступили, значит, надо прогнать их окончательно:

– Коснись, жена, Атанариха, огненной рукой,

Оботри с его раны гной и со лба его пот,

Срасти края его раны, не трожь его ледяной рукой…

– Альисы тебя побери, – гневно бурчит Атанарих, – Хватит бубнить, принеси пить!

Берта продолжает шептать, но кто–то из детей уже помчал за квасом.

– Фрова, слова мои возьми, надежно замкни!

Потом торжественно отходит к очагу и бросает в него тряпицу.

– Аирбе, Фрова, помогите!

– Пойдём на лежанку, Венделл, – говорит Аутари. – Ватикаб сейчас принесёт тебе пить.

Атанарих покорно плетётся за старшим товарищем.

– Давно хаки ушли?

– Давно, восемь дней как…

Атанарих присвистнул:

– Это сколько же я провалялся?

Меньше шести никак не выходит. Атанарих ошеломлённо покачивает головой: ничего себе, укусила! За это лето и срезнем его пару раз цепляло, и в грудь кололи. Только ласточкин хвост не ловил! А тут – баба укусила! Ядовитые у неё были зубы, что ли?

Прибежавший мальчик протягивает ему деревянный ковш. В нём горячий отвар шиповника с мёдом.

– Холодненького бы… пива или кваса… – бурчит Атанарих.

– Это пей, – строго прикрикивает на него Аутари. Венделл не спорит, припадает к краю ковша, жадно тянет сладковатый отвар. Становится ещё жарче. Атанарих отирает заливающий глаза пот. Аутари смеётся:

– Наконец ты очнулся. Мы уж думали, что тебе придётся костёр складывать. Ладно, отдыхай. Пойду, обрадую Фритигерна, что ты жив.

– А меня ты уже обрадовал, – устало улыбается Атанарих. – А Фравита?

– Фравита? – не понял Аутари. – Жив, конечно, что ему на Белом холме сделается? Вернулся.

Атанарих облегчённо выдохнул.

– Хорошо что жив. И он, и Фритигерн.

Аутари и Берта невесело кивают. Зубрам в этот набег особенно не повезло. Зизебут погиб в первом бою. Ночью, во время затишья, убили Сара – стрелой с одинокого дуба, который не смогли срубить, расчищая поляну перед хардусой. А второй стрелой ранили Фритигерна в лицо. В глаз метили, да он повернулся, потому щёку пропороло. К утру – Рицимера убили, тоже стрелой. В том же бою срубили Эвриха. И снова ранили Фритигерна – на этот раз тяжелее – он вернулся на стену лишь в последний день. Витегес велел Зубрам стать по другую сторону ворот. Но от этого оказалось мало толку. На третий день подстрелили Рарога и Гундобальда. Радагайса не стало на шестой… А ещё – смутно, уже сквозь накатывающий бред – помнится, что снова ранили Фритигерна. В последний день это было…

– Жив и… – Аутари запнулся, подыскивая слова, и, наконец, сказал, – В общем, не раны его мучают. Боюсь, истлеет от горя. После того, как отнесли прах Зубров в хлайвгардс, он оттуда не выходит. Я пытался с ним поговорить пару раз – не слушает, гонит.

– Ест?

– Яруна носит, – развёл руками Аутари. Похоже, что от еды Зубрёнок отказывался.

Подошла Берта. У неё в руках дощатая лохань, через плечо перекинуты полотенце, чистая рубашка, штаны.

– Давай, оботру, в сухое переодену – прошептала с ласковой улыбкой.

– Сама справишься? – спросил Аутари.

– Да я, вроде, ещё не труп, двигаться могу, – слабо улыбнулся Атанарих. – Или – уже не труп?

Аутари и Берта смеются. Волк по–отечески ласково похлопывает его по руке.

– Ну, поправляйся.

Ушёл.

Берта осторожно стягивает с Атанариха насквозь мокрую, воняющую потом рубаху. Тот стискивает зубы и улыбается, чтобы не выдать, как ему больно. Берта мочит в лохани полотенце и начинает его обтирать.

– Исхудал ты, – грустно улыбается она.

– Была бы душа в теле, – стараясь не стонать, отзывается Атанарих.

Прикосновения омоченного в теплой воде полотенца приятны. Так пропотел, что сам себе противен.

– В мыльню бы…

– Слабый ты ещё, любимый… Окрепнешь вот.

– Пить хочется… Принеси квасу или пива.

– Лучше бы отвару, любимый…

– Альисы с тобой, давай отвар.

Берта отправляет Ватикаба за питьём, а сама продолжает обтирать Атанариха. Сперва по пояс. Надевает на него рубашку и спокойным, умелым движением стягивает штаны. Моет меж ног, будто перед ней не муж взрослый, а дитя малое. Раньше от её прикосновений взыграло бы всё, а сейчас даже не шевельнётся. Так ослабел, что лежит трупом, и даже огорчиться из–за этого сил нет.

– Приподнимись, давай штаны наденем, – весело приказывает Берта. – Вот…

Умело затягивает вздёржку. Помогает переползти на сухую половину лежанки, убирает намокшее сено. К тому времени, как проворный Ватикаб прибегает с ковшом, она уже укрывает Атанариха волчьим одеялом. Тот вяло сопротивляется.

– Жарко.

– Жар на спад пошёл, вот и жарко… – спорит Берта. – Ложись, говорю. В голове у тебя поискать?

– Поищи, – бормочет Атанарих. С трудом, боясь потревожить раненую руку, переворачивается, утыкаясь лицом в колени Берте. От неё пахнет едой, очагом, потом и тем самым, кисловатым, женским. Когда то он няньке в колени так же тыкался, требуя ласки. Она ведь совсем молодая была, его нянька. Лет на шесть моложе матери. От неё приятно пахло, к запаху тела примешивались ароматы крекских притираний. Ни тогда, ни сейчас этот женский запах не казался ни противным, ни призывным. Берта отцепляет с пояса деревянный гребешок, запускает пальцы в волосы Атанариха.

– В колтуны всё сбилось, слиплось… Я расчешу?

– Дёргать будешь! – капризно ворчит Атанарих, но потом думает, что всё равно расчёсывать, и он, с одной рукой, явно провозится дольше. – Альисы с тобой. Чеши.

Берта предельно осторожна. Берёт тонкие прядки, распутывает их. Иногда, конечно, дёргает, Атанарих недовольно порыкивает, и женщина шепчет извинения. Попутно – ловко, с весёлым треском – бьёт вшей и, что особенно приятно, молчит.

– Я завтра уже встану.

– Будут силы, встанешь, – шепчет Берта. – Поспи, родной. Набирайся сил.

Наутро он встал. Выбрался на солнышко, но дальше завалинки идти не решился. Посидел, словно старик, поскалил зубы, перешучиваясь со встречными. Все были рады, что он жив. Но надолго его не хватило – побрёл назад, думая про себя, что зря вскочил. Голова кружилась, и мутило от слабости. А столько хотел сделать. Фритигерна увидеть, узнать, что с ним.

Все, как один, сказали, что тот проклятущий дуб срубили. Посетовали, что Фритигерн от горя помешался. Сидит, так и не смыв крови и пота, плачет в голос и твердит: «Никогда себе не прощу!». Оно конечно, тяжело в один набег всех родичей потерять, но достойно ли воина дать горю сломить себя? Атанарих готов был тотчас идти в хлайвгардс, но сил не хватило, и его на руках отнесли домой.

Лёжа в постели, он в полузабытьи снова видел ту хаку – на сей раз живую, с разбитым лицом и растерзанную. И про себя решил, что дух её явился к сородичам и попросил отомстить обидчикам. Его и Фравиту хаки, видно, не опознали среди прочих воинов, а Зубры – народ приметный. Фритигерна среди них издали вряд ли опознаешь, оттого и выбивали всех подряд. Смутно мелькнула мысль, зачем понадобилось мёртвой просить о помощи живых? Ему же, Атанариху, она сама пыталась отомстить?

На следующий день он–таки доковылял до хлайвгардса, опираясь, словно дряхлый старик, на батожок, и пару раз присаживаясь отдохнуть. Встречные отговаривали: едва от Холлы вырвался, стоит ли идти на её земли? Но он упёрся и твердил, что надо поговорить с Зубрёнком. Иные предлагали помочь. Только Атанарих должен был поговорить с другом с глазу на глаз.