А Эврих, спев о том, как отступили хаки, начал рассказывать, как фрейсы хоронили славных воинов, погибших в этот набег, и вдруг благоговейную тишину, нарушаемую лишь голосом Эвриха, треском костра и шумом дубравы, нарушил странный, хриплый звук, похожий на глухой стон раненного зверя. Он был так неуместен, что Атанарих резко повернулся. Старый Рекаред стоял совсем рядом за его спиной, и, закрыв лицо рукой, плакал, не в силах сдержаться. Это было страшно.

– Погибший Вертерхард был сыном ему? –шепотом спросил Рицимера Атанарих.

– Нет, но сын его, Алатей, друг Вертерхарда, мой брат, был ранен в этом набеге и с тех пор стал колченогим. Это хуже смерти…

– А Радагайс с дальнего хейма? – поддержал сына Рекаред. – Ему руку отрубили. Забыл, как твой сородич этой весной к предкам в лес ушел? Кто про него споёт? А Валию что, забыли? Головой он теперь болен, чуть что – пену пускает и бьётся, как порченный. А Вольфмера, а Рицимера, Годлибова сына? Да всех разве упомянешь?

И старик снова зашёлся в рыданиях.

– Один ты, что ли, платишь кровавую дань, Рекаред? – сказал кто–то из темноты. – Мы не меньше людей даём и столько же не досчитываемся. И пустые ли это потери? Дорвись хаки до хеймов – большего бы мы не досчитались.

– А правда ли, что младенцев, подбросив, на кривые мечи ловят, и в распоротых животах людей ноги греют? – спросил Атанарих.

– Неужели до ваших краёв слава дошла? – удивился Сар. – Верно, всё верно.

– Дочь мою, сестру–близнеца Фритигерна, так убили, – хрипло отозвался Рицимер. – Прав был отец, не стоило выдавать девицу Волкам, они близко от хаков живут…

Атанариху показалось, что голос воина стал слишком хриплым. И не только ему.

– Зато честь и слава в веках тем, кто уберёг другие хеймы от лютой смерти! – торопливо воскликнул Эврих, желая свести разговор на другое. Но не вышло.

– Плохое утешение, – горько продолжал Рекаред, уже сладивший с рыданиями, но не со своим сердцем. – И не доходя до хеймов, забирают хаки лучших мужей! Ладно, я смирился с тем, что отправлю к Витегесу Фритигерна! Ему бы не фрейсом, а хакою родиться – только война на уме. Но как подумаю, что Гелимера отдам в хардусу – сердце болит. Молил ведь Куннан, чтобы другому, не ему выпала доля уйти! Так нет!

Старик принялся раскачиваться и говорить нараспев, будто мёртвого оплакивал:

– Жаден на работу! Всё уже знает: и как ладнее поле пахать, и как сеять, и как жать. Мечтал: вот, сосватаю ему Ингунду у Годлиба Медведя. Хорошая девушка, работящая, крепкая. Так нет же, выпало Гелимеру идти к Витегесу!

Старик сетовал и сетовал горько. По морщинистым щекам катились крупные слёзы.

Атанариху стало и стыдно за проявившего слабость старика, и до боли жалко его. Видано ли, такой гордый муж, а не может больше себя сдерживать…

– Теперь Медведь не отдаст мне Ингунду за Гелимера. Кто к Витегесу ушёл – всё равно, что больной. Долго не проживёт. И не будет у Гелимера детей. С кем мой род останется? С колченогим Алатеем? С Ариульфом, который только и может, что на дуде свистеть да скотину пасти? Или с Теодорихом Тупицей? Нет, не отдам я Гелимера Витегесу. Пусть зовут меня бесчестным!

Один из мужей, стоявших за спиной Сара, хотел было возразить, но старик зыркнул на него яростно, чтобы не смел перебивать его.

Атанариху снова стало жарко, только на сей раз не от хмеля и не от восторга – от стыда. Одним словом он, Атанарих, мог избавить и гостеприимного хозяина от тоски, и Гелимера от чуждой доли. А он, Атанарих, промолчит, вернётся в Нарвенну – хвастать тем, что видел ужасных хаков. Будет пировать и в лупанарии ходить… А тут, на границе мира, люди свершают подвиги, которые куда достойнее геройства его отца.

Не в силах больше молчать, он вскочил, поднял свой ковш.

– Послушай, гостеприимный Рекаред. Не придётся тебе провожать любимого внука к Витегесу. Призываю в свидетели всех вас! – он обвёл взглядом Зубров и тех, кто за их спинами стоял в темноте, – Трором* Громовержцем и Мудрым Айвейсом клянусь, богом войны Кёмпе и хозяйкой моего очага: я пойду к Витегесу вместо Гелимера и буду служить ему, как подобает благородному венделлу служить своему риху.

Правда ли стало тихо, или так показалось Атанариху? Но, сказав, он вдруг почувствовал себя так легко и радостно, как будто долгое время блуждал в лесу, потеряв дорогу, и вдруг увидел знакомые места.

А фрейсы растерялись, особенно Гелимер, который и хотел обрадоваться, и не смел принять драгоценного дара.

– Да разве?.. – наконец, прохрипел он. Задохнулся, и не то попытался кашель сдержать, не то всхлипы…

Первым опомнился Рекаред. Суетливо вскочил, зашаркал по–старчески к внуку, прикрывая лицо руками и хлюпая носом.

– Да благословят тебя Куннаны, чужестранец, – запричитал он, вцепившись в плечо юноши, – Гелимер! Гелимер! Благодари достойного Атанариха!

Гелимер всё молчал, и старик воскликнул грозно:

– Что же ты, неблагодарный?!

И с силой толкнул внука.

Тот неловко, будто враз одолел его мёд, поднялся с бревна, медленно–медленно подошёл к юноше и хрипло произнёс:

– Знай, венделл… доколе живу я – буду тебе обязан. Будешь ты мне всё равно, что брат мой...

Заплакал, закрыл голову руками, и, стыдясь своей слабости, бросился в темноту.

* * *

И вот, подобно небольшой стае уток, скользят по спокойной воде Винфлоды пять челнов. Снова дорога, снова по воде, к полуночной стороне, куда, говорят, уходят умершие венделлы. Впрочем, Атанарих в это уже почти не верит. Там, куда ведёт его дорога, живут фрейсы, а за ними говорящие на иных языках мортенсы и ещё улебы, иннауксы и другие народы.

Три дня назад он и не подозревал, что отправится в полуночные земли. А сейчас радуется, что едет туда. Одно тревожит: вернувшись в Нарвенну, Басиан наплетёт родным, что Атанарих спьяну обет принёс. Выставит перед всеми глупцом, не умеющим язык свой на привязи держать. Убедить крекса, что он ничуть не жалеет о своём обещании, так и не удалось. Атанарих, конечно, отцу письмо написал, рассказав, что было, и почему он решил остаться с фрейсами. Захочет ли отец то письмо слушать? Но всё равно – при мысли, что наконец–то знаешь, куда едешь и зачем, становится радостно.

Видно любят Атанариха небесные Пряхи–Куннаны, раз так легко и ловко повернули его судьбу.

Сказка про то, как воитель Атанарих отправился славы искать.

(Из сборника: «Сказки старой Фридиберты: Фрейсские героические сказания в пересказе для детей. – Арбс: Изд–во «Детлит», 2986 г.)

Жил в давние времена в Венделлии один благородный герцог. Было у него много детей. Герцог тот был отважен и искусен в бою. Много войн вёл он и одолел всех врагов.

И сыновья все пошли в отца. Младшего из них, самого любимого, звали Атанарихом. Вот исполнилось Атанариху пятнадцать лет. Устроил герцог в честь дня рождения своего любимца большой праздник: турнир, богатый пир, о которых потом люди долго судачили. На том турнире сражались многие отважные воины, но не было никого лучше Атанариха.

Вот после пира герцог обходил свой замок, видит, стоит Атанарих на стене, печальный. Удивился отец, спрашивает:

– Что случилось, сын мой младший, любимый? Или я устроил плохой праздник в честь тебя? Или не ты оказался отважнее и искуснее всех прочих воинов? Или дошли до тебя плохие вести, что на нас идут враги?

Поклонился ему почтительно Атанарих и отвечает:

– Ничуть, отец мой. Доволен я праздником, что ты устроил в мою честь. Рад, что оказался отважнее других рыцарей. Одно только заботит меня. Живу я в твоём замке, словно слабая девица. Не знаю ни забот, ни тревог, провожу время в развлечениях. Разве для того ты обучал меня воинскому умению?

Хотел было отец рассердиться на непочтительного сына, но решил дослушать. Кивнул головой, чтобы Атанарих продолжал. Тот ему и говорит.

– Позволь мне, отец, покинуть твой замок, отправиться странствовать. Может быть, найдётся место, где моё мастерство сгодится для иного, чем красоваться на турнирах?

Опечалился герцог: любил он младшего сына больше всех остальных. Но, подумав, решил:

– И то, правда, Атанарих. Жаль мне с тобой расставаться, но не для того мужчина на свет родится, чтобы прятаться за материнской юбкой.