К приходу гостя готовились: расстелили на полу свежую траву, укрыли дерновые приступки расшитым холстом и сейчас две простоволосые жещины расставляли на нём долблёные блюда с лепёшками, печёной рыбой, жареными на вертелах тушками какого– то не слишом крупного зверька и горшки с варёным зерном – фрейсы называли его кашей. Когда принесли два ушастых сосуда, склёпанных из дощечек, и небольшие резные чаши, видом напоминавшие уточек, стали садиться за столы. Атанариху указали место подле хозяина, среди старших. Сверстники – Фритигерн, Гелимер и ещё один юнец сидели в дальнем конце стола, почти у входа. Робея величавого старика, Атанарих опустился на указанное место.

Рекаред назвал гостю своих сыновей – Рицимера и Зизебута, племянников – Сара, Гундобальда, Гермингельда, Эвриха и Теодемера – сыновей своих пятерых братьев. Показал внуков – Фритигерна, Гелимера, Рарога, Радагайса, и Теодеберта (Атанарих, кроме троих, знакомых ему ранее, уверенно запомнил только Сара, который был несколько уже в плечах, чем остальные Зубры, да ещё своего ровесника Теодеберта).

Приступили к трапезе. Атанарих, боясь показаться невежей, внимательно смотрел на сидевшего напротив Рицимера. Обычаи фрейсов мало отличались от венделльских. Так же перед едой старший в доме подносил угощение Фрове, потом делил мясо. Трепетное отношение к варёному зерну – каше – было внове. Но Атанарих быстро понял, что черпать кашу из общей миски надо не чаще, чем старик. И, схлебнув, обязательно класть ложку на холст, закусывать мясом или рыбой, а не черпать два раза подряд. Сдержаться было не сложно – Атанариху каша не понравилась. А вот мясо было очень вкусным. И даже когда он узнал, что диковинный зверёк – обычный сурок, всё равно не счёл угощение менее вкусным.

Пировали неспешно. Провозглашали здравицы в честь гостя и присутствующих. Чинно беседовали об урожае, охоте и прочем житье–бытье. Атанарих, как полагается воспитанному юноше, помалкивал. Женщины сновали вдоль пирующих, подкладывая на лепёшки рыбу, наполняя медовым напитком опустевшие ковши. Напиток этот, как показалось Атанариху, ничуть не туманил голову, только согревал и веселил сердце.

Так что, когда со стола убрали опустевшие плошки, и Рекаред начал расспрашивать гостя, Атанарих уже утратил робость, но ничуть не отупел и не осмелел больше меры. Он мог бы прихвастнуть, расписывая свои умения, подвиги и значение при дворе риха Аллобиха, но постыдился врать. Отвечал коротко и почтительно, замечая, что многое в его рассказе и так кажется фрейсам странным. Рекаред не мог понять, как можно обучать сына только воинской премудрости, и легко отпустить его из дома. Рицимера удивило, что рих Аллобих легко расстался с умелым воином. И все поразились, что венделлы много лет живут в мире, и Атанарих ушел из этой благодатной земли только для того, чтобы найти, где воевать.

– Я мог удовольствоваться той честью, которая досталась мне по праву рождения. – пытался объяснить им Атанарих, – но нелепо покупать меч и вешать его на стену, чтобы он ржавел от безделья. Вот и я…

На этих словах губы старого Рекареда дрогнули не то в печальной, не то в презрительной улыбке. Атанарих осёкся, поняв, что сказал что–то не то.

– А не страшишься ли ты, отважный Атанарих, что тебя убьют на чужбине? – спросил Зубр.

– Другого страшусь, – страстно ответил юноша, вскидывая голову, – что умру я в старости, не совершив славных подвигов.

Многим за столом его ответ пришёлся по нраву. Самый младший из мужей, кудрявый и круглолицый, даже восторженно воскликнул:

– Вот ответ, достойный воина!

– Ответ, достойный юнца, но не зрелого мужа, Эврих, – резко осадил его старик. Рицимер, кажется, готов был возразить, но не посмел перечить отцу. А вот Эврих не унялся:

– Если бы не воины, что живут в хардусе, дядя, ты не мог бы свысока поглядывать на них. Мертвецам спесь неведома!

За столом стало тихо, пирующие опустили головы, лишь исподволь взглядывая на Рекареда. Тот сжал губы, полоснул Эвриха глазами и отрезал:

– Сдаётся мне, что мы засиделись за хмельным, раз иные несут несуразицу!

– И то верно, – поторопился поддержать отца Рицимер, – Вечер тёплый, пойдёмте развеемся?

Все стали подниматься с мест. Атанарих к ужасу своему обнаружил, что ноги его не слушаются, и упал бы, не подхвати его Рицимер.

– Не бойся, это с непривычки, – произнёс он весело. Атанариху стало жарко при мысли, что он сейчас у всех на глазах будет ковылять, словно впервые отведавший вина малец. Но фрейсы дружно сделали вид, что ничего не замечают, зато принялись потешаться над Теодемером, который тоже обезножел. Тот беззлобно отругивался – хмель ударял в ноги, но голову не туманил.

За землянкой лежали брёвна, и пирующие перебрались на них. Атанарих, покуда не отпустило, держался в стороне. Когда он подошел к Зубрам, те уже разожгли костёр, рабыни принесли ковши и хмельное, а Эврих дергал струны маленькой, похожей на лебедя, арфы, настраивая её. Мрачного Рекареда не было видно – знать, остался в землянке. Рицимер потеснился, давая Атанариху место на бревне подле себя, и протянул ковш, но юноша решил, что больше не будет пить этот коварный мёд, потому что мало чести валяться на задворках мужланской землянки и кормить ночных комаров.

– И про что вам спеть? – спросил Эврих, закончив возиться с арфой.

– Про то, как Картал убили, – робко подал голос Теодемер и оглянулся, поняв, что слишком дерзко повёл себя. Но все вокруг поддержали его. Эврих, кажется, тоже хотел петь про это. Он откашлялся и начал негромко:

– Ветер в вершинах сосен шумит,

Хаки идут по долине.

Ведёт их хоттын* Бури,

Старая, матёрая хака,

Волчице подобная.

Голос у Эвриха был низкий, глубокий, и в сгущающихся сумерках, при свете костра, он пьянил сильнее мёда.

Треплет ветер

Конский хвост на копье Бури.

Похваляется Бури,

Смеётся на всю реку,

Руками в круглый живот себя бьёт,

Говорит: «Приду я к хардусе,

Перебью воинов,

Золотого бога Кёмпе себе возьму.

Много у Витегеса искусных охотников.

Драгоценные шкурки хранятся в их домах.

Все их заберу,

Хардусу сожгу дотла,

Голову сниму с отважного Витегеса,

Надену её на копьё ».

На звуки арфы к костру подтягивались люди из других землянок, становились и слушали в благоговейном молчании. Никто не обращал на них внимания – даже сам Эврих, который, казалось, уже не видит ни костра, ни землянок, но лишь наступающих хаков, приближающихся к хардусе.

Рядом с ней едет дочь её, молодая Картал.

Косы Картал как змеи извиваются.

Говорит Картал, смеётся:

«Кожу спущу с храброго Витегеса,

Круп коня ею покрою…»

Песня текла неспешно. Эврих подробно описывал все стычки и подвиги совершенные воинами Витегеса. Атанариху не приходилось участвовать ни в осадах, ни в оборонах, но он понимал, как нелегко пришлось защитникам. Врагов было едва ли не вчетверо больше, чем фрейсов, и каждая хака не уступала фрейсу ни умением, ни отвагой. Атанарих ни на миг не сомневался: так и было! Сказания не лгут! Стыдно приписать одному воину подвиг другого, забыть о славе или позоре кого бы то ни было.

И, слушая скорбный рассказ Эвриха о гибели очередного фрейса, Атанарих приходил в ужас: становилось ясно, что крепости не выстоять, если рих Витегес не решится на поединок с биё* Картал, славнейшей из хаков. А та не жалела слов, бахвалясь.

- И Витегес молвил:

«Сойдясь в поединке со мной

Ты не будешь столь дерзкой!»

И вышел на поле.

Это был славный бой! Сердце Атанариха каждый раз замирало, едва Витегес оказывался в тяжелом положении. Особенно когда Картал сбросила его с коня… Но рих был искусный воин, и ему удалось избежать рокового удара. И когда Эврих запел, как рих поверг наземь молодую Картал, ногой на одну её ногу встал, за другую дёрнул, порвал, как собаку, голову оторвал, на копьё надел, в хардусу принёс – Атанариха охватила радость, будто от исхода поединка зависела его жизнь. Он даже не усомнился, что такой славный воин, как Витегес порвал воительницу, будто истлевшую тряпку.

Под торжествующий звон арфы тосковал юный венделл, что есть такие битвы на земле, но он не сражался в них! Только память о том, что слово, даже сказанное сгоряча, приходится держать, заставила смолчать, как хотел бы он отправиться в хардусу.