Когда становились на ночевку, старлей извлекал из своей бездонной парашютной сумки «дежурную» бутылку термезской араки и под нехитрую закуску распивал с офицерами-автомобилистами. Шаман был прав — Хантеров «земляк», он же КрАЗ, и в самом деле оказался замечательной машиной: ветерок, поддувавший из-под откинутого вперед лобового стекла, охлаждал не хуже кондиционера, широкий диван в кабине позволял комфортно ехать троим вооруженным мужикам, а в кунге[99]места хватало, чтобы разместить на ночь целый взвод. Впрочем, ночевать Хантер по привычке отправлялся на БМП, которой командовал Шаман.

Такая неспешная, как бы усыпляющая езда расслабляла всех, кто следовал в колонне. Даже грозный Саланг преодолели без всяких происшествий, несмотря на его мрачную и трагическую славу. О том, что слава эта возникла не на пустом месте, свидетельствовали многочисленные памятники погибшим воинам-шурави и невероятное количество разбитой и сожженной советской техники, порой всплошную загромождавшей обочины «Трассы Жизни», как прозвали ее досужие журналисты. Нечто подобное Александру приходилось видеть, когда вместе со своей четвертой ротой направлялся на боевые в Джелалабад.

— «Бетонная лента стиральной доской…» — пропел Адлер, следя за тем, как старший лейтенант пристально вглядывается в обочины, заваленные горелым гусеничным и колесным металлоломом. — Чего только мы тут ни навидались в свое время! Верно, товарищ лейтенант? — спросил он Побратима, флегматично созерцавшего привычный пейзаж за окном кабины, не вынимая из ушей наушников плейера.

— Верно, тезка, — коротко кивнул тот. — Балаболка Пищинский лишнего п…л, когда назвал эту дорогу «Трассой Жизни». Ей бы другое название — например, «Дорога Смерти»…

Шутка получилась не слишком удачной, но лейтенант знал, о чем говорит, — на кабине его КрАЗа красовалось сорок с лишним звездочек — по одной за каждое прохождение этого опасного маршрута.

Тем не менее до Кабула оставалось всего несколько десятков километров, а никаких признаков активности «духов» не наблюдалось, хотя огромная колонна сильно растянулась. Предстояло миновать еще какой-то населенный пункт, название которого Хантер не запомнил: не то Бар-Ахмедка, то ли Бур-Мохаметка. Судя по мирному виду селения, воевать там никто не собирался.

И все же старшего лейтенанта Петренко тревожили действия «махры»[100], сопровождавшей колонну: пятерка бэтээров скучковалась в голове колонны, остальные плелись чуть ли не в техзамыкании. В середине оставались только две зенитные установки на «Уралах» и БРДМ предпенсионного возраста. Стоявшие на тралах БМП-2 использовать в качестве бронеобъектов можно было с большой натяжкой — лишенные возможности двигаться, они считались огневыми точками до первого удачного выстрела из гранатомета.

Старлей знал, что все его механики-водители неплохо умеют стрелять из пушек и пулеметов БМП, он сам проверял их навыки вместе с прапорщиком Бросимовым, а значит, в случае необходимости они смогут ответить на огонь противника.

Но это не помешало «духам» сделать свое дело.

Дорога тем временем пошла на подъем. Вокруг — сложная пересеченная местность, невысокие сопки, покрытые густой «зеленкой». Время от времени по обеим сторонам трассы открывались глубокие — метров до ста — провалы.

Скорость движения колонны снизилась до минимума, машины ревели, преодолевая подъем. БТР-70 и другие карбюраторные «трахомы» задыхались, перегревались и кипели. Солнце, однако, светило ярко, навстречу под уклон бойко катились афганские барбухайки, разрисованные всеми цветами радуги, зелень зарослей на склонах радовала глаз после хмурых «лунных пейзажей» афганского Севера.

В предчувствии завершения долгого пути и отдыха в Хайрахане — предместье Кабула, которое шурави прозвали Теплым Станом, — многие расслабились, в том числе и те, кому никак не следовало бы этого делать. Водители, покуривая, перебрасывались шутками с сидевшими за рулем барбухаек драварами, экипаж одной из зенитных установок дулся в картишки, мотострелки на броне бэтээров валялись вповалку, как тюлени на чукотских нежарких пляжах.

Адлер, вертя баранку, напевал что-то похожее на один из хитов «Смоки», но с самодельными словами: «А солдат держит руль, передернув затвор…» Получалось довольно веселенько. Хантер полулежал на сиденье, прикрыв ладонью глаза от солнца, рядом в той же позе находился лейтенант-автомобилист. Пришибленный от рождения, его «окурок» валялся под ногами вместе с «лифчиком» и оружием спутников. Безотказного «макаревича» он на всякий случай держал в жилетном кармане танкового комбеза, штык от карабина болтался на поясе — помня уроки Тайфуна, старлей не расставался с холодным оружием.

Неожиданно где-то поблизости прогремели автоматные очереди. Никто не придал этому особого значения — в Афгане стреляют всегда и везде, по поводу и без такового. Однако в следующую секунду стало ясно, что дело серьезное. Адлер, дико заорав, вывернул руль влево и, прибавив газу, бросил КрАЗ прямо на афганскую барбухайку, врезавшись в борт. Страшный удар сбросил Хантера и Побратима с просторного, как диван, сиденья.

Этот маневр спас всех троих: громыхнул выстрел из гранатомета, реактивная граната прошла над капотом КрАЗа и воткнулась в кузов барбухайки, так и не разорвавшись. Подняв голову, Хантер внезапно увидел — справа и впереди, совсем невдалеке, на склоне стоит рослый длинноволосый моджахед с зеленой лентой на лбу и, словно в замедленной съемке, вытаскивает из заплечной сумки гранату. Рванув ремень «окурка», старлей обнаружил, что тот зацепился за рычаги переключения передач и демультипликатора, да так основательно, что с ходу и не вытащить.

Специфический автомобильный мат известил, что и остальные автоматы, сцепившиеся перекрученными ремнями, не поддаются. «Дух», вытащив гранату, невозмутимо, как на показательных учениях, принялся заряжать гранатомет.

Петренко, судорожно выворачивая жилетный карман, выхватил пистолет и, почти не целясь, выпустил всю обойму прямо через ветровое стекло. Кабина наполнилась пороховым дымом, посыпались осколки. Старший лейтенант зажмурился, оберегая глаза, но каким-то шестым чувством понял — да, попал.

Когда открыл глаза, рослый «дух» складывался, словно бумажная игрушка, — сначала подломились ноги, затем опустилось на землю туловище, и наконец он целиком завалился на бок. Опомнившись, Хантер понял, что все еще нажимает и нажимает на спусковой крючок, хотя затвор уже принял заднее положение, а патроны в обойме кончились.

— Молоток, Хантер! — Лейтенант Побратимов наконец-то вытащил из общей путаницы свой автомат и распахнул фанерную дверцу кабины. — Я к МАЗу, — он кивнул на уцелевшее зеркало заднего вида, — там, похоже, водила погиб!.. Прикройте, мужики! — крикнул он, выбрасываясь из машины и, уже на ходу, стреляя короткими очередями куда-то вверх по склону.

— Пригнись! — вдруг истошно заорал Адлер, разворачивая ствол автомата и стреляя в боковое окно прямо над Хантеровой головой.

Старлей соскользнул вниз, нащупывая свой «окурок» среди стекла. Это и спасло ему жизнь — автоматная очередь прошила фанерную кабину точно в том месте, где он только что сидел. Две пули угодили в Адлера. Солдат завалился на руль, выпустил автомат, изо рта пошла кровь.

Не дожидаясь контрольной очереди, Александр пролез под ногами водителя, толкнул дверцу и вместе с ним вывалился на раздолбанный асфальтобетон трассы. Следующая очередь прошила пустую кабину, а старший лейтенант тем временем уже устраивал раненого за гигантским вездеходным колесом КрАЗа — хоть какой-то шанс уцелеть в невообразимой крупорушке, которая уже вовсю разворачивалась на трассе.

Адлер, как ни странно, все еще был в сознании. С трудом разлепляя склеенные кровью губы, он протянул офицеру свой автомат и невнятно проговорил: