Борт «на юга» ожидался на следующий день, поэтому заночевать пришлось снова у Серебрякова. Шубина на месте не оказалось — вездесущий журналист только что убыл в Ташкент, и за выпивкой они с майором проговорили до первого намаза. Но только на рассвете, глядя, как багровый диск солнца всплывает из-за дальних перевалов, Хантер смог выговорить то, что носил в себе, как занозу, с той минуты, как со щелчком остановилась духовская пленка и погас экран видео.

— Одного только я никак не пойму, Андрей Павлович. Помнится, еще Омар Хайям сказал: «Цель Творца и вершина творения — мы!» Но что же мы творим на этой земле?!

Человек привыкает ко всему, но быстрее всего он привыкает к хорошему. Так и Александр, оказавшись в ласковых объятиях Афродиты, вскоре приноровился к нормальной семейной жизни. Свои отношения молодые люди без всяких затей обозначили французским словом «l’amour», не нуждающимся в переводе, — оба когда-то учили язык Гюго и Мирей Матье…

Теперь замполит ДШБ стал спокойнее, уравновешеннее, он больше не лез «поперед батьки в пекло» ни на прочесываниях кишлаков, ни в засадах, ни на проводках колонн. Впрочем, веселого бесстрашия в его характере нисколько не убавилось.

Новоселье, устроенное молодыми в госпитале, больше напоминавшее свадьбу (приглашенные даже кричали «горько!»), надолго запомнилось в гарнизоне. Были и почетные гости — из Ташкента с оказией прилетел полковник Худайбердыев, из Кабула — Шубин с Серебряковым, явилось почти все госпитальное начальство, и уж конечно, Тайфун, Аврамов и комбат Иванов. Некоторые персонажи рангом пониже три дня не могли очухаться, вспоминая шумный праздник.

Подарков «молодятам» надарили столько, что гарнизонные острословы завистливо шутили — мол, начальнику госпиталя теперь придется выделять клану Мак’Петр еще одно помещение — для бакшишей.

Но война продолжала диктовать свою жестокую волю, и Хантеру порой приходилось подолгу отсутствовать, а Галя, по достоинству оцененная новым начальством, пропадала в отделении от темна до темна. Раненых иногда поступало столько, что ей приходилось подменять вымотавшихся хирургических сестер, становясь к операционному столу. Словом, размеренной и безоблачной жизни никак не получалось.

И тем не менее семейная жизнь удивительным образом подействовала на неукротимого Шекор-турана: Афродита окончательно «приручила» его. Ее интуитивная мудрость и нежная привязанность мало-помалу смирили его бешеный нрав, приучили к дому, заставили быть более осмотрительным и терпеливым во всем… Ее влияния хватило даже на то, чтобы обуздать его тягу к спиртному, которая, не без влияния комбата, с некоторых пор начала прогрессировать.

Однако Хантер все еще время от времени взрывался, словно задремавший вулкан. В особенности его выводил из себя Эстонец, чей «художественный стук» в политотдел все еще оставался не наказанным. Впрочем, война распорядилась по своему — шестого ноября самолет, на борту которого находился майор Чунихин, направлявшийся в командировку в Кабул, сбили душманским «Стингером». Эстонец погиб, и вместе с ним сошла в могилу тайна доноса на клан Мак’Петр.

А в середине ноября Тайфун внезапно и тяжело заболел: подхватил «букет Афганистана» — так здесь называли комбинацию вирусного гепатита и брюшного тифа. Хантер в это время находился с батальоном в провинции Фарах, и Галя, забыв о себе, бросилась вытаскивать спецпропагандиста с того света, разрываясь между хирургическим и инфекционным отделением.

Незаметно подкрался Новый год, который влюбленные встретили вдвоем у себя в модуле под канонаду, больше напоминающую штурм Берлина в сорок пятом — Деда Мороза в Афганистане принимали по-боевому. А случилось это только благодаря майору Иванову, который освободил Петренко от извечной замполитовской кармы — в новогоднюю ночь кружить хороводы вокруг елочки в кругу суровых мужских лиц.

Дыня давно получил свои четыре капитанских звезды, ему как выпускнику Рязанского «два ку-ку»[139]даже предлагали должность заместителя комбата по воздушно-десантной подготовке вместо погибшего Эстонца. Однако Дыня наотрез отказался от этой «бумажной» (по крайней мере, в Афгане) должности и остался верен своей роте, и место почившего Эстонца так и осталось вакантным.

Хантерово представление на «досрочного капитана» кануло без вести, никто о нем уже и не вспоминал, так как до «календарного капитана» ему оставалось меньше года. Сгинул бесследно и орден, представление на который когда-то в адских мучениях подписывал недоброй памяти Монстр. Но все эти мелочи не занимали замкомбата отдельного десантно-штурмового, он учился ценить совсем другие вещи — и прежде всего свой союз с Афродитой.

Дома, в Союзе, все обстояло более-менее благополучно, письма туда и оттуда регулярно совершали обычный круговорот. Александр больше не тревожил родных продолжительным молчанием — Галя настояла, чтобы в тех случаях, когда предстояла длительная командировка, он писал письма «впрок». В этих «дежурных» посланиях не содержалось никаких новостей, зато пространно описывались погода, пейзажи, нравы местных жителей и даже впечатления от публикаций в свежих номерах литературных журналов. Во время отсутствия «главы клана» Галя отправляла эти письма в соответствии с расписанием, которое сама же и составляла.

Вскоре после «старого Нового Года» Петренко вызвал к себе новый начальник политического отдела подполковник Шестов. Звали его Владимир Ильич, и, само собой, он немедленно получил в соединении прозвище «Ильич». Подполковник Елавский к этому времени уже заменился в Союз, и с тех пор вопрос о «моральном облике» старшего лейтенанта Петренко больше не всплывал.

— Александр Николаевич! — начал начпо, пристально уставившись в лицо замполита и судорожно подмигивая. После контузии, полученной в первые же дни службы в Афгане, у подполковника появились серьезные проблемы с мимикой. — Я изучил ваше личное дело и обнаружил в нем немало любопытных моментов. Вы ничего не хотите мне сообщить?

— А что бы вы хотели услышать, Владимир Ильич? — нахально полюбопытствовал Александр. — Что я сожительствую со старшей сестрой хирургического отделения нашего госпиталя по фамилии Макарова и первой красавицей Южного Афганистана? Это чистая правда — я действительно живу с ней уже около полугода. Эта женщина вернула меня в строй после ранений, я, можно сказать, обязан ей жизнью и душевным здоровьем… Я ответил на ваш вопрос, товарищ подполковник? — спросил он несколько удивленного собеседника. — Вообще-то эта ситуация ни для кого не секрет, о ней известно даже в политуправлении Туркестанского военного округа.

Тут Хантер слегка блефовал, но доля истины все же присутствовала в его словах: в конце концов, полковник Худайбердыев действительно был в курсе.

— Мне, Александр Николаевич, и о твоих связях в округе тоже кое-что известно, — перешел на «ты» начальник политотдела. — Елавский мне многое рассказал о тебе перед заменой, поэтому я и не хотел до поры до времени касаться этого вопроса. Но он, как говорится, назрел сам собой: вот, взгляни! — Подполковник подвинул к замполиту через стол солидных размеров конверт, густо заляпанный всевозможными штампами и штемпелями. — Ознакомься внимательно, а я пока перекурю.

Начпо явно нервничал — когда он прикуривал, спичка плясала у него в сухих пальцах, а сигарета дважды гасла.

Александр осторожно, словно тот мог быть заминирован, приоткрыл клапан конверта. И тут же лицо его вспыхнуло, как от пощечины. Он даже физически ощутил боль. Сверху лежало письмо жены, Ядвиги, адресованное начальнику политотдела. В нем говорилось, что она, такая-то и такая-то, получила сообщение от неизвестного ей лица о том, что старший лейтенант Петренко А. Н., проходящий службу в составе ОКСВА, ее законный муж и отец ее ребенка, вместо того чтобы честно исполнять свой интернациональный долг, открыто сожительствует со старшей медицинской сестрой хирургического отделения Южного госпиталя, служащей Советской Армии Макаровой Г. С. Далее Ядвига заявляла, что не доверяет автору послания и препровождает оригинал полученного ею письма в политотдел бригады, чтобы там разобрались в ситуации.