В субботу, накинув на плечи плащ, старик вышел на улицу. У соседской калитки на скамейке сидел грузный мужчина с седой шевелюрой.

Преодолевая одышку, изредка запуская пятерню в волосы, он возбужденно говорил обступившим рабочим:

– Я Подщипе твержу: нельзя так, а он за свое – третий день беспробудно пьет.

Заметив неухоженного, хворого Хакара и, наверное, приняв за одного из бомжей, которые съезжались на стройку, чтобы хоть на время обрести место под солнцем, незнакомец спросил:

– Ты откуда взялся, дед?

Хакар не сразу понял вопрос, потому что давно был здесь, как и все части аульского бытия, – эта акация во дворе соседа, холмик у поворота к школе, колодец возле нее. Разобравшись, старик чуть оскорбился.

– Откуда я мог взяться, восьмой десяток тут живу!

– Что в поселок не перебрался?

– В моем возрасте уже не переезжают, а если и соберутся, то только туда, – указал он на кладбище, погребенное гидростроителями под бетонным саркофагом.

Человек с одышкой озадаченно повел плечами.

– И что мне прикажешь с тобой делать?

– А ничего, – ответил Хакар. – Жил ведь я тут без тебя.

После этого седой более пытливо осмотрел старика, очевидно желая узнать, насколько он еще способен приносить пользу, спросил:

– Ружье-то есть?

– Имеется, – ответил Хакар.

– Сторож нашей технике нужен. Поработаешь?

– Почему бы и нет.

– Добро, значит? Мелентий Иванович Пепельный, бригадир! – представился он.

– Хакар Теунов, – ответил старик.

В центре аула завизжали бензопилы, один за другим стали падать островерхие тополя, окружавшие сельсовет и школу. Мелентий повернулся к дому за спиной и недовольно крикнул:

– Подщипа, мать твою, долго еще будешь дрыхнуть?

На порог вышел молодой человек с мятой наружностью, потянулся.

– Что, начальник, не с той ноги встал? Кричишь, как резаный.

– Я тебя, бездельника и пьяницу, держать не буду. Сломаем этот аул – вмиг уволю!

– Да ладно тебе, Иваныч, – лениво пробубнил Подщипа, забираясь на грейдер.

Ночью Хакар вышел на службу. Ремень двустволки ощутимо давил на ослабевшее плечо. И он вспомнил, каким оно было надежным еще недавно, как без устали могло носить на охоте целыми днями это ружье, осенью – большие охапки дров и хвороста из далекого леса.

Старость. Она пришла незаметной лисьей крадучестью. Болезни все чаще валили с ног, но Хакар поднимался, ибо всегда оставался молод духом и горячо любил до каждой травинки, до муравья то, что его окружало. Все было значимо, питало корни, не отпускало. Теперь этого не будет… Стоять или сидеть было нельзя, гнетущие мысли обременяли рассудок, и он пошел, стараясь развеяться. Легче не стало.

В бывшем доме Ичрама в это время проходило буйное пиршество. Ночь тревожили похабные песни и хохот хриплых мужских голосов. Скрипнула дверь, и Хакар увидел человека, пьяной походкой идущего к желтому грейдеру. Старик снял ружье.

– Ты куда направился? Стой!

– Ты что, дед, очумел? Убери берданку. Подщипа я.

– Мне без разницы, кто ты. Что надо? – спросил Хакар.

– В поселок хочу за водкой съездить.

– Не выйдет. Иди отоспись!

Подщипа выругался и сплюнул:

– Ну ничего, хрыч, я это тебе припомню!

– Не пугай, парень, других – сам бояться не будешь, – бросил ему вслед старик.

Утром на объект пришли ответственный по переселению Абрек Мисиров и Мелентий.

– Мы там в поселке квартиры получили, новоселья справляем, пир, как говорится, горой, ждем тебя, не дождемся. В чем дело, Хакар? – сходу поинтересовался Мисиров.

– Значит, так надо, – хмуро ответил старик.

– Как это надо? – возмутился Абрек. – Я тебе по-родственному квартиру в хорошем доме подобрал. Море будет видно из нее, как на ладони.

– Продай эту квартиру кому-нибудь или подари, а я свой век здесь доживу! – отмахнулся Хакар.

– О, нрав, а! – продолжил, обращаясь к Пепельному, Мисиров. – Кстати, Иваныч, дядя он мой. К званию Герою Социалистического Труда представляли, но до конца дело довести не смогли, характер его помешал.

Разуверившись в том, что можно уговорить старика, Абрек поспешил к машине.

Хакар повернулся к Пепельному.

– Что, мешаю работать, Мелентий?

– Пока нет.

– Почему тогда Мисирова вызвал?

– Не вызывал я, он сам приехал.

Некоторое время они молчали, каждый думал о своем.

– И как это ты, Хакар, звезду золотую упустил? – прервал молчание Пепельный.

– Рассказывать особо нечего, – с неохотой отвечал старик на надоевший вопрос. – Работал, вызвали в обком, спросили, помогал ли кто из родственников немцам. У меня был двоюродный брат, с полицаями связался, ушел с ними, когда наши вернулись. Вот я и рассказал о нем. Отпустили ни с чем.

– Черт тя дернул за язык, двоюродный – не родной ведь! Утаить не смог? – воскликнул Мелентий.

– Не смог, значит! Мы – не вы, правды больше было…

– И сдалась тебе эта правда! Я вот тоже всю жизнь в тени. Другие за мою работу премии получают, награды, а я выше бригадира не продвинулся.

– Не судьба, наверное.

– Ну, ничего! – успокоил себя Пепельный. – В тресте обещали – перекроем реку, заполним чашу, к ордену Ленина представят.

– А я за эту работу и деревянного ордена тебе не дал бы.

– Почему это? Обижаешь, Хакар.

– Да посмотри же, какой благодатный край, живи и радуйся! – вскипел старик. – Земля, что пух, а как родит! На сто верст вокруг такой не сыщешь. Немец был жесток, Мелентий, но не глуп, вагонами землю с Кубани в Германию вывозил, а вы это богатство под воду.

– Ну, Хакар, не по адресу ты. Туда к светлым головам обращайся, – указал Пепельный наверх.

– Никакие они не светлые головы! Их ума хватает только на то, чтобы пускать народные деньги на ветер – дороги строить там, где по ним ездить не будут, котлованы всевозможные и не нужные людям рыть.

– Выходит, беспутное дело затеяли: ни рыбы, ни риса не будет? Один ты, видишь ли, прав, а тысячи людей, которые это задумали, воплощают, так сказать, не жалея сил, не правы?

– Тысячи говоришь? – поднял голову Хакар. – Но ведь и за мной их не меньше, тех, кого вы забросили на этажи, оставив без того, к чему привыкали не одно поколение.

– Так не будет ни риса, ни рыбы?

– Рыбы тут и без водохранилища всегда было в достатке. Насчет риса, не знаю, не рос он в наших краях, потому как аллах сюда не определил, – ответил старик.

– Аллах, скажу тебе, Хакар, нынче сам по себе, мы также. Прежде чем строить водохранилище, ученые все опробовали. Богато, говорят, тут рис расти будет.

– Да нужен он вам! Не стоит это дело ломаного гроша, – не выдержал старик.

Он прошел к своему дому, присмотрелся и, вытянув из камышовой крыши тростинку, сказал:

– Смотри, каждая третья, что соты в пчелином улье, – и в подтверждение выдавил из нее на руку прозрачную и чистую каплю майского меда. – Где ты еще такое видел? Славно потрудились пчелки, сами запаслись и мне принесли. Надо ли было губить, Мелентий, столь богатый край?

Похоже, последний «сладкий» аргумент наконец вселил в сердце бригадира сомнения в той идее, которую воплощал.

– Хм, – протянул он, обозревая руины Ашехабля.

Старик одержал хоть и маленькую, но победу, которой был рад.

Вода камень точит, подумал он, может, в будущем люди стряхнут с себя бесноватость при созидании, что явится большой победой человека. В ней будет и его, Хакара, доля.

Когда Мелентий ушел, он погладил кору раскидистой груши во дворе. Это обычно успокаивало. Потом коснулся перил на высоком крыльце, двери. Все излучало знакомое тепло, было близким, дорогим до боли.

В полночь, обходя машины, Хакар наткнулся на странное существо, укрывшееся под мешковиной. Убрал ее, зажег спичку. Это была девушка в изорванном платье, с ссадинами на лице и худеньких плечах. Она съежилась.

– Эй, откуда ты, дитя? – поднял ее старик.

Девушка попыталась ответить, но помешал комок, подкативший к горлу. Мучиться в догадках Хакару не пришлось.