29 глава

За неимением семьи, вбитый природой стадный инстинкт заставляет сирот выбирать из близкого круга общения людей, наиболее подходящих под это определение. Нет образца для подражания, есть только наставления воспитателей, строгие ограничения, но и это в лучшем случае, если мысли ребенка не подтачивает самое эффективное чувство для дальнейшей жизни — страх.

Страх, в разумных пределах, спасает детей обделенных материнской любовью, но одновременно и избавляет от самой жестокой иллюзии в жизни — они слишком рано понимают, что могут рассчитывать только на себя. Точнее, если понимают…

С этого момента начинается борьба, которая в лучшем случает приводит к жизни по стандартам среднего класса. Размытая формулировка звучит неплохо, вплоть до того момента, когда усредненное все, после невероятных трудов, вызывает невероятное разочарование и вводит сначала в уныние, которое постепенно, год за годом, словно настойчивое течение крохотного ручейка, подмывает желание продолжать этот огромный труд.

Эмма не помнила, когда она могла позволить себе не думать о завтрашнем дне — непоправимая и страшная ошибка в виде беззаботности, обошлась по слишком дорогой цене, но ведь «среднему классу» плевать на твою девственность и еще больше плевать на гордость. К потерям она привыкла давно — смерть мисс Пакклин была далеко не первым уроком, но увы, самым болезненным, тогда Эмма потеряла единственный живой эквивалент матери. Раньше, потери касались только вещей.

Дни Рождения детдомовцы особо не жаловали. Деформированное чувство юмора не сулило ничего хорошего. До десяти лет подарки, в основном, представлены сладостями, особо близкие друзья получали куски торта по-больше вот и все привелигии. С десяти лет воспитатели закрывали глаза на «невинные» подарки от детворы постарше, чтобы подрастающий молодняк начинал привыкать к взрослой жизни.

Так, когда Эмме исполнилось одиннадцать и симпатяга Бобби Редс, преподнес ей подарок в маленькой картонной коробочке из-под каминных спичек, выудив его из мусорного бака приюта, ей и невдомек было, что за столь интимным событием подглядывает с десяток воспитанников, притаившись за углом здания. Бобби сказал, что это сюрприз и попросил Эмму закрыть глаза, пообещав, что ей обязательно понравится «украшение», которое он для нее сделал своими руками. Но хоть в этом тринадцатилетний оболтус не солгал — у него ушло больше недели, на то чтобы наловить одинаковых по размеру тараканов и засушить их у себя под кроватью. Жутковатые «бусины» он потом нанизал на нитку и для чистоты эксперимента дал себе труд найти достойную упаковку.

Эмма приняла подарок, а открыв глаза обнаружила на шее страшных, и благо, что дохлых насекомых, которые частенько ей снились и по сей день. Не убиваемое стремление даже самых маленьких женщин выглядеть красиво прошло много испытаний. В итоге Эмма охладела ко всякого рода бижутерии, а в сторону ювелирных изделий и смотреть было просто глупо.

Чуть постарше, девочки начинали рукодельничать и Эмма мастерила прекрасные браслеты из дешевого бисера, крохотные пакетики разноцветных бусин были подарком от мисс Пакклин и кропотливая работа приносила девочке сладостное забвение, какое познают люди увлеченные и творческие.

Ее украшениям завидовали многие девочки и те кто были по-старше, по-выше или крупнее в комплекции, легко отбирали «сокровища», добавляя к обиде от утраты добавку в виде весомых оплеух, чтобы она не жаловалась, а потому неумолимая оптимистка мисс Пакклин стала радовать Эмму более земными радостями — походом в кафе или билетами в кино. И если от второго, девочка особого прока не видела, ее недетская расчетливость всегда останавливалась на первом — умиротворение от вкусного обеда, которые уже никто не мог у нее отнять, длилось несколько дней.

Перебирая нехитрые радости детства лежа в больничной палате, Эмма не могла понять, как ей удалось добиться жизни, о которой средний класс мог только завистливо сплетничать и читать в бульварной прессе, но при этом счастливее, она стать не смогла. По мере того, как росло ее благосостояние, тело и разум быстро привыкали ко всему роскошному и редкому, а счастье наступало только здесь в палате клиники, где Эмму избавляли от боли десятка разом ломающихся костей.

Размытые представления, которые все по много раз слышат от знакомых, друзей или близких — у меня болит, мне плохо — все это остается словами, пока тело не познает на деле, смысл пустых слов и тогда, они заполняются… Слово «боль» для Эммы представлялось огромными буквами и они были не просто заполнены, их прозрачные контуры уже выгибались наружу, от распирающей красно-черной жижи, которая имела приторно-горький привкус и под давлением принимало свойства — яда.

Она вернулась домой из клиники изнуренной и вывернутой наизнанку, благо, что не было ни единого кусочка души, которые был бы не обветрен и слово «легче» принимало весьма извращенную форму. Заново нужно было докапываться до неимоверных глубин внутри себя, чтобы найти силы и хотя бы улыбнуться на заботливо приготовленный Ларсоном завтрак, уныло хохотнуть на то, что он с удовольствием давится овсянкой, а от собственного фальшивого смеха, по телу разносилось пустое эхо.

Нельзя было не оценить иронию того, что Эмма даже не могла вспомнить о ночи проведенной с Ллойдом. Разумеется, это бы вселило хоть каплю надежды на невероятно счастливое будущее и внесло сумятицу в мысли и намерения. Если верить Ларсону и, как он говорит, самой растиражированной книге, тут вполне могло по-хозяйничать высшее провидение. И чем не доказательство его вмешательства, столь внезапная ретроградная амнезия? Светлое будущее не значилось в небесном меню напротив фамилии Кейтенберг, а в спину подгоняли темные тени, шепча, что сомнения в ее положении это уже смешно.

Счастье — это сказка в розово-серебристых книжках для девочек, окруженных заботой пап и мам, а ей вполне должно хватить и более приземленной фантазийной версии без книжного переплета. Счастье ассоциировалось с вбитыми в детдоме правилами и примитивными принципами о справедливости.

Жизнь напоминала такого же беспризорника, каким и была Эмма, только более сильного и озлобленного. Она испытывала ее терпение, когда в очередной раз била наотмашь и с оскалом наблюдала за тем, как ее жертва снова и снова поднимается на ноги, а нить терпения становится тоньше. Медицине наверняка были известны случаи, когда человек просто бессимптомно падал замертво, пару историй Эмма услышала за то время, что провела в клиниках или мотаясь по консультациям к именитым докторам, о встрече с которыми всегда легко договаривался Хьюго.

Но особого впечатления эти рассказы на нее не произвели, а наоборот выглядели вполне закономерно и объяснимо — это, наверняка, были люди, которых жестокость в определенный момент становилась невыносимой, и жизни в их телах оставалось только на то, чтобы делать вдохи и выдохи, а малейшая проблема или разочарование добивали и обрывали, ту самую тонкую нить, на которой держалась внутри тела душа.

Потерянный интерес даже к такому необходимому благу, как дыхание и страшная тоска по жестокому, но понятному детству подвели черту под тем, что Эмма принимала за нормальную жизнь и тем более под заветной мечтой.

Она не смогла себя заставить приезжать в офис и целыми днями просиживала за компьютером, чтобы доделать заказ Гринбергов. Благо, что ни Ллойд, ни Стивен не нарушали больше ее покоя, Ларсон не лез в душу и молча курсировал между своей комнатой, кухней и газетным киоском.

На столе, рядом с компьютером то и дело появлялась тарелка с нарезанными красивыми дольками яблоками, чаем или бутербродами. Легендарное чувство аппетита Эммы, казалось, пропало вовсе. Всего за неделю она заметно осунулась и похудела, лицо приобрело желтоватый оттенок, не замечая ничего вокруг, девушка рвала на части слабое сердце старика и слова Арти, которые тот донес, когда они покупали ей туфли, звучали в голове все громче и громче.

— Я пойду пройдусь немного. Погода сегодня отличная, — Ларсон набросил куртку и пощурился от слепящего солнечного света, который лился в окна. Денек и правда выдался чудесным. Эмма сидела, как обычно, в наушниках, ее неряшливый вид весьма удручал, измятая футболка не менялась уже несколько дней, а из комнаты Эммы не доносилось больше ни песен Элтона Джона, ни Майкла Джексона.