Этот кошмар отступал только когда ей уменьшали дозу морфина или приходил улыбчивый темнокожий парень. Он много говорил, но смысл слов не доходил до сознания Эммы. Обезболивающие прекращали действовать и боль вгрызалась в голову слева.

Да, там было хуже всего…

Голова пульсировала, а потом начинала колоть, словно острые длинные иглы резко втыкались в мозг, чтобы на секунду отпустить и снова истязать этой изощренной пыткой, вызывая тошноту. На фоне этой боли плечо, рука, ребра и нога практически не болели. Конечности страшно чесались под гипсом отчего Эмму прошибал пот, что совершенно не облегчало ситуацию замыкая порочный круг, преследующий всех лежачих больных, не способных пошевелиться.

Но все равно это было лучше, чем фильм ужасов из воспоминаний.

Шон всегда немного повышал уровень подачи морфина на специальном приборчике и иглы в голове ломались, возвращая на законное место память, среди которых всплывало лицо. До боли знакомое лицо, человека, который сотворил все это с Эммой просто так…

Именно, просто так. Как избалованные дети ломают дорогие игрушки без тени сожаления и даже ощущая некое превосходство. Без оправданий, без причин, без сожаления и жалости…

Это лицо преследовало Эмму даже во сне, который только изматывал, а потому она старалась как можно дольше не закрывать глаз. Но и реальность была отвратительной.

В попытках избавиться от невыносимых мук Эмма несколько раз сдирала пластиковый катетер, с блаженной надеждой отсчитывая секунды. Чем больше, тем лучше… С кровью уходило все плохое и спасительная тьма возвращалась. Однажды удалось досчитать до тридцати, но настырный визг возвращал все на свои места.

Для медбрата, бодрствование Эммы тоже внесло кое-какие коррективы. Обычно он молча проделывал все процедуры, вносил записи и покидал палату, но теперь… Теперь нельзя было игнорировать работающее сознание этого хрупкого, переломанного создания. Данри испытывал жалость к девушке, которой бы жить да жить, а тут тусклая, пустая оболочка. И становилось не понятно, что лучше…

Полноценная жизнь для этой девушки теперь заказана.

Словно стараясь привнести хоть каплю радости, Шон каждый день навещал молчаливую пациентку со свежими цветами. Они были дешевые и быстро увядали.

Правый глаз оставался открытым и неподвижным. Данри нес всякую чепуху, рассказывал об интересных случаях из травматологии, задавал вопросы, на которые не ждал ответов, шутил и после того, как покинуть палату всегда останавливался напротив того места с которого девушка не сводила взгляда.

У медсестер, которые принимали смену, Шон всегда интересовался реагирует ли на них его любимая пациентка, но все отрицательно качали головой. Девушка не засыпала сама, она могла по семнадцать часов лежать не смыкая глаз, пока ей не вводили внутривенно снотворное.

Первая реакция последовала в тот день, когда Шон столкнулся в палате со стариком. Это был первый посетитель за долгий срок. Пожилой мужчина едва сдерживал слезы, глядя на исхудавшее тело, облаченное в больничную рубашку.

Он стоял около больничной кровати, сгорбившись и осторожно гладил тонкую, едва ли не прозрачную руку девушки. Тогда Шон и заметил, что из ее неподвижного глаза потекли слезы. Она не всхлипывала, не шмыгала носом и оставалась все так же неподвижной, но правая рука перевернулась тыльной стороной и ослабевшие пальцы дернулись, создавая впечатление, что это она утешала старика, а не наоборот.

Дело сдвинулось с мертвой точки.

Выяснилось, что пациентку зовут Эмма Кейтенберг, у нее была скромная медицинская страховка. Сирота. Старик был для нее чужим, если выражаться официальным языком чиновников, но с того момента, как он нашел ее, дни напролет проводил в палате Эммы.

Шон проникся уважением к Ларсону и быстро с ним подружился. Почти месяц провести стоя или сидя на жестком стуле с перерывом на некрепкий сон, это было вполне достаточным, чтобы половина персонала на третьем этаже, познакомилась с мужчиной, которого звали Ларсон.

Добрый, молчаливый дедушка был полностью лишен наглости. Медсестры стали подмечать, что он явно стеснен в средствах. Изможденный вид старика и нетвердая походка, помимо возраста указывали на то, что этот человек нуждается в нормальной еде и изо дня в день он приходил в одной и той же одежде, будто она была единственно приличной.

И если Эмму кормили через трубку, которая была интубированая через носоглотку, то ее бессменному посетителю приносили еду из столовой и следили, чтобы все было съедено. Хотя обычно, Ларсон не оставлял ни крошки и отдавал пустую посуду с извиняющимся видом.

Шон надеялся, что старик разговорит свою подопечную, но ему удалось только расшевелить ее. Эмма упорно молчала, даже когда с ней обращался Ларсон.

По мере того, как переломы срастались, Эмму передали в руки физиотерапевтов и к большому удивлению Шона, это был частный специалист из дорогой частной клиники. Обычная страховка явно не включала подобный уровень ухода. Кто-то оплатил недешевые процедуры, но вопросы задавать было бесполезно. Рослый немногословный дядька обладал завидной невозмутимостью, он умело разрабатывал почти атрофированные конечности девушки, лишь один раз упомянув врачебную этику и пункты договора о неразглашении информации.

Прогресс был очевиден Эмма сцепив с силой челюсти, выполняла упражнения хоть и без особого энтузиазма, ее глаза по прежнему оставались мертвыми и неподвижными, она, словно не замечала окружающих и больше не плакала с того момента, когда ее начал навещать Ларсон.

Старик вносил свою посильную лепту. Когда он приходил рано утром, то осторожно обнимал Эмму в качестве приветствия. Еще одно объятие было перед его уходом. Эмма без посторонней помощи уже могла сесть на кровати. Шон не раз становился свидетелем этого трогательного ритуала, удивленно отмечая, как девушка трепетно обнимала мужчину, делая глубокий вдох, она закрывала глаза, словно испытывала облегчение.

Заговорила Эмма только, когда в палате появился инспектор из полицейского управления с тем же скучающим видом, с которым он приходил в первый раз. Он получил от лечащего врача пострадавшей разрешение на то, чтобы задать несколько вопросов и поинтересовавшись у Ларсона, кем он приходится девушке, попросил его покинуть палату. Дважды повторять не пришлось. Копов бездомный старик ненавидел сильнее вшей и блох, которые его до недавнего времени донимали нещадно.

После пятнадцати минут наедине, в дверях показалась довольная физиономия мужчины.

Она ответила на ваши вопросы? — спросил Ларсон.

Да и весьма подробно, — кивнул инспектор с недоверием поглядывая на поношенную одежду старика.

Она видела, кто на нее напал. Хоть что-то помнит.

Судя по тому, что я услышал, эта девочка помнит все. Удивительно!

Ларсон и Шон переглянулись. Инспектор поспешил откланяться, а они вернулись в палату, где снова встретили неподвижный взгляд и сомкнутые челюсти.

Эмма? — позвал Ларсон, вглядываясь в лицо, чтобы найти хоть какой-то отклик.

Она даже не моргнула, продолжая безучастно смотреть на пустую стену.

Оставьте, — Шон покачал головой. — Ей, нужно отдохнуть. Скоро и так все выясниться.

Медбрат отобрал пластиковым шприцем из пузырька лекарство и ввел его в катетер, прикрепленный на правой руке Эммы, через несколько минут, ее глаза сомкнулись.

Эмма не плакала и не кричала, когда физиотерапевт настоятельно пробовал поставить ее на ноги. Слабые конечности были не главной причиной того, что девушка отказывалась вставать на ноги. У нее уже вполне бы хватило сил.

Она просто не хотела.

Апатия и безразличие ко всему тянули худое тело обратно на кровать, куда она обессиленно укладывалась, не смотря на уговоры, страшные прогнозы и тихие умоляющие слова, которые вбивали ей в голову доктора и шептал старик.

Деточка, моя… Врачи, как лучше хотят. Шажочек один, всего один… Ты же можешь, — Ларсон повторял эти слова сотни раз каждый день, словно буравя затуманенное сознание Эммы.

Когда в очередной раз он увидел, что она вот-вот рухнет в руках физиотерапевта, Ларсон не сдержал слез. Они текли по морщинистому лицу и старик. отвернувшись едва успевал смахивать их салфеткой. Молча, чтобы никто не заметил. Через эту соленую жидкость тело избавлялось от отчаяния, которое уже грозило передозировкой. Тогда Эмма повернула голову, встретившись взглядом с Ларсоном и ее лицо исказилось от боли. Ее рот невольно приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, но вырвался лишь сиплый хрип.