13 глава

Грязно-желтый фасад больницы на Кони-Айленд был до боли знаком и не вызывал особого эстетического удовольствия при его созерцании. Но Шон Данри обожал свою работу, хотя она была не такая престижная, как у дипломированных врачей. Должность медбрата в отделении интенсивной терапии далась выходцу из Бронкса довольно трудно. Отличные результаты экзаменов и блестящие успехи в учебе, не гарантировали ровным счетом ничего, если ты темнокожий парень и дом твой расположен в сердце одного из самых неспокойных районов города. Погода выдалась сегодня солнечная, клумбы, обсаженные вечнозелеными кустарниками выпустили на волю несколько лютиков. Яркий, чистый желтый цвет словно был укором вкусу того человека, который подбирал краску для отделки стен больницы, в которой людям должен был пробиваться стимул к жизни и дальнейшей борьбе за нее.

Сорвав крошечный цветок, Шон улыбнулся и быстро сунул его в карман куртки.

Его частенько донимали ребята с улицы, которые жили на деньги от продажи травки, почти у всех было оружие, огрызаться с ними было опасно. Но Данри заслужил негласное уважение всего квартала, когда смог помочь одному из самых непримиримых противников законопослушной жизни не умереть от пулевого ранения.

«Разносчик уток» держал свои пальцы на простреленной артерии на бедре, из которой фонтаном хлестала кровь, до приезда машины скорой помощи, слушая, как лихой на слова Тай Кинсон, судорожно хватал его за куртку, а дрожащие от страха глаза не помещались на лице.

Шон приходил на работу уже одетый в больничную форму, оставлял вещи в шкафчике, выпивал крепкий кофе в комнате для персонала, тайно вздыхая по молодой практикантке с глазами цвета тикового дерева, которая была недосягаема для него, хотя бы исходя из цены ее «скромных» туфель.

Сегодня была суточная смена. Через час дежурный доктор начнет обход и до этого момента нужно было проследить, чтобы все пациенты прошли утренние процедуры и получили назначенные препараты.

Вот уже больше двух месяцев, свой рабочий день Шон Данри начинал с одиночной палаты, расположенной последней в длинном коридоре на третьем этаже.

Заглянув в окошко, вделанное в дверь, парень нахмурился и зашел внутрь. Больничная кровать, была пуста. Постель заменили на чистую, вечно пикающий монитор молчал. Крошечный желтый лютик, который Шон припас в нагрудном кармане форменной рубашки, парень достал и растерянно хлопая глазами, повертел в пальцах и убрал обратно.

Обычно здесь неподвижно, будто манекен лежала девушка, в окружении бесчисленных приборов и трубках, которые напоминали уродливую паутину. Это была необычная пациентка, хотя, Шон за свои три года практики успел насмотреться на ножевые и огнестрельные ранения, гнойные перитониты, открытые переломы, даже вытекший глаз был в его копилке ужасов.

Эта пациентка отличалась тем, что полтора месяца подряд она была неподвижна, словно восковая фигура. Шон прекрасно помнил тот день, когда после восьми часовой операции у нейрохирургов, а потом еще шесть у хирургов-ортопедов, ее опутали спасительными капельницами, подключили электроды и оставили в полном одиночестве. Была его смена.

Она напоминала Двуликого из комиксов. Чертый юмор медиков не знал границ и этичность принимала немного другую форму. Свои аналогии Шон привык оставлять при себе, тем не менее, но ассоциация так и прилипла к этой девушке.

Правая половина ее тела была практический здорова, а левую какой-то урод превратил в крошево из костей и плоти, по крайней мере, то что находилось ниже шеи. Левого глаза практически не было видно, огромная гематома изуродовало явно красивое лицо. Повязка из бинтов начиналась с головы, серьезная травма левой височной доли черепа погрузила эту бедолагу в блаженной забытье комы. Шон знал, что сейчас она ничего не чувствует, хотя до того момента, как ее сознание больше не могло выносить адские муки и нервная система соблаговолила сдаться, эта бедолага натерпелась на всю жизнь вперед.

Гипс тянулся от ключицы, переходя на левую руку и заканчивался чуть выше ступни левой ноги. Более того, ей пришлось делать полостную операцию, чтобы удалить разорвавшуюся селезенку и извлекать обломки ребра из легкого.

Но кости срастутся, внутреннее кровотечение остановили вовремя, жить и ходить она будет. Другой вопрос в том, как скажется травма головы, что было самым серьезным.

Однако, самое жуткое случилось, когда через пятнадцать дней комы, она пришла в себя.

Шон, как обычно делал гигиеническую профилактику, стараясь, чтобы тело оставалось неподвижным. Пролежни в таких случаях были обычным явлением. Покончив с процедурами, он записал показатели по давлению, пульсу, взял кровь на анализ и мельком взглянул на лицо.

В тот момент Данри заметно вздрогнул от неожиданности. Правый глаз был открыт и зрачок, в обрамлении зеленой радужки едва заметно подрагивал. Девушка не смотрела на него, взгляд был устремлен на пустую стену палаты. Что было еще удивительным, она не пошевелила здоровой рукой или ногой, не испугалась, не заплакала, как обычно это случается в подобных случаях. Лицо оставалось неподвижным, тело не пошевелилось, хотя неудобств тут хватало и под действие морфина.

При поступлении эту пациентку зарегистрировали, как неизвестную. Ни документов, ни единого звонка по поводу розыска пропавших от полиции или родственников. Ведь близкие в первую очередь рвут телефоны мед учреждений.

Эту женщину явно никто не искал. В больнице прописан порядок действий в таких ситуациях. О нанесении тяжелых травм в полицию сообщили, даже инспектор приходил, но убедившись, что пострадавшая пребывает в состоянии комы, со скучающим видом ушел, бросив сухую фразу о том, чтобы с ним связались, когда состояние улучшится.

И вот, она пришла в себя. Тихо и безмолвно…

Опухоль с левого глаза заметно спала, но открыть его еще было невозможно из-за отека. Кровоподтеки приобрели характерный фиолетово-желтый оттенок, расползаясь далеко за свои первоначальные границы.

Шон с недоверием покосился на девушку и перевел взгляд на монитор, который издавал все тот же равномерный пикающий звук в унисон сердцебиению. Даже пульс не подскочил. Вполне возможно это от действия обезболивающего.

Сообщив лечащему врачу об изменениях в состоянии пациентки, Шон наблюдал за осторожными действиями доктора Милфорда. Тихий, успокаивающий голос мужчины заученными фразами призывал девушку не пугаться, он сообщил, что она пребывает в больнице, на нее напали, состояние стабильное. Потому пошли вопросы, как ее зовут, слышит ли она его, видит ли…

Реакции не последовало. Были срочно вызваны окулист и отоларинголог. После их консультации были установлено, что зрение и слух в порядке. Специалисты пожали плечами, сошлись во мнении, что это последствия глубокого эмоционального шока и снова вошли в режим ожидания. Хотя несколько раз система измерения жизненный показателей все же взрывалась негромкой сиреной.

Первый раз выяснилось, что каким-то образом установленный в вене катетер был содран и из проколотой вены прямо на пол вытекала кровь. Тогда никто не предал этому значения. Вполне возможно, что у девушки начались судороги во сне, может она дернулась и зацепилась за одеяло. Но это повторилось еще дважды и уповать на случайность персонал больше не рискнул. Запястье девушки обездвижили специальным ремнем, который крепились к поручням кровати по бокам.

После этого несчастные случаи с катетером прекратились.

Эмма пребывала в блаженной темноте. Там не было ни звуков, ни мыслей, ни боли, ни единого проблеска света, ни размытых человеческих силуэтов. Ее самой как будто не было. Только густая кромешная тьма.

Зачем мир вернулся?

Мир, который не хотел ее с самого рождения. Ее не хотели даже ее родители выбросив как ненужную вещь, как мусор и вот спустя двадцать шесть лет Эмма буквально оказалась выброшена на свалку. Истекавшее кровью, поломанное, истерзанное тело выбросили рядом с мусорными контейнерами прямо в черную жижу кишащую смертоносными инфекциями, где копошились тараканы и крысы.

Мир вернулся, чтобы вновь ее мучить. Даже память играла против своей хозяйки до мельчайших подробностей подсовывая реалистичные воспоминания, которые Эмма видела словно кадры из фильма ужасов. Они проплывали медленно с постановкой на замедленное воспроизведение, прямо тут в этой унылой комнате по пустой стене напротив.