Причина была на поверхности: полная потеря ориентиров и ценностей в жизни. Он вырос в одной стране – СССР, а теперь внезапно, никуда не эмигрируя, стал жить в другой – РФ. Сократилось не только количество букв в аббревиатуре и земель в государстве. Принципиально изменилось качество пространства, в котором оказались все его жители, и он, Владимир, в том числе. Он присягал на верность делу строительства коммунизма, когда вступал в октябрята, и затем, когда вступал в комсомол, и позже, когда принимал присягу защитника социалистического Отечества в армии. Клялся защищать Родину от мира капитала. И хотя накануне развала Союза всем уже было очевидно, что страна зашла в тупик, сама идея создать рай на земле, желанность справедливости, равенства и братства от этого не потускнели. Ибо как могут потускнеть эти ценности? Кто вменяемый скажет, что он против справедливости? Против равенства всех людей?

Владимир остро ощущал, что стал отступником. Предателем. Его мучила совесть, при том что одновременно Владимир не считал, что лично он кого-то или что-то предал. Он ведь ничего не делал такого, что могло бы повлиять на развитие эпических событий в стране. Он всего лишь жил. Как все вокруг.

Любил ли Осташов свою Родину? Да. Безусловно. Всегда так было. Но теперь любить ее становилось все труднее. И за ее прошлое, и за настоящее. Да и будущее виделось не очень-то лучезарным. Не очень-то заслуживающим любви.

«Спокойная совесть, любовь – это такие же ресурсы человеческой жизни, как время, деньги, физическая сила, острота ума», – подумал Осташов. При определенных обстоятельствах дефицит каждого из этих ресурсов может привести к тому, что человек становится беспомощным, не может с толком распорядиться остальными своими возможностями, он начинает совершать глупости или просто застывает, перестает двигаться вперед. «Вот и я застыл, – решил Владимир. – Это чувство вины непонятно перед кем и перед чем парализует мои мысли. В точности как в случае с Анчиком. Я дал ей все, какие только можно, клятвы. Потому что был уверен, что это правильно. И это дей ствительно правильно. Я же люблю ее. Какой вменяемый может не любить ее? Но что теперь со всем этим делать?»

От окна веяло таким холодом, что у Осташова начали стыть руки.

– Здоровеньки булы. Ты что это там высматриваешь? – послышался не очень бодрый голос Василия.

Владимир бросил кисть, прикрыл внутренние рамы окна и, обернувшись, увидел друга. Наводничий уже не только вошел, но и поставил на пол кофр с фототехникой, и теперь снимал куртку.

– Здорово-здорово, – поприветствовал его Осташов и тут же обратил внимание на букет цветов в целлофановой обертке, который откуда ни возьмись появился на тумбочке, что стояла близ двери – точнее, не на тумбочке, а на старом кожаном сиденье с пружинами внутри, что шапкой лежало на тумбочке Букет был скромный – три тюльпана. Василий перехватил вопросительный взгляд Владимира, и едва тот собрался спросить, кому предназначены цветы, опередил друга:

– Ну, что ты тут делаешь?

– Да… ничего.

Наводничий взял букет в руки, уселся на сиденье, и сиденье под ним со скрипом спружинило.

– Интересно, откуда здесь эта фигня? – спросил Василий, похлопав рукой по сиденью и начал качаться на нем вверх-вниз. – Может, из метро, там в вагонах такие же. Балдежное креслице, да? Как на лошади едешь.

– Ну-с, партеечку, сэр? – предложил Осташов. Он не стал озвучивать свой вопрос: было понятно, что давать пояснения насчет букета Наводничий не расположен.

– А завсегда, – ответил Василий и, положив букет на сиденье, принялся вынимать шары из бильярдных луз.

Однако минуту спустя, когда Владимир снова бросил невольный взгляд на цветы, Василий, заметив это, сказал:

– Эх, хотел, понимаешь, подарить девушке букет, но на месте ее не оказалось. Да и наплевать. Кто первый разбивает? Ну я, так я, раз тебе все равно.

– Мне не все равно, я тоже первым хо…

Наводничий сделал удар.

– Чу, – закончил фразу Осташов.

Василий чертыхнулся – ни одна луза не отяготилась. Впрочем, шары после удара расположились на столе таким образом, что и для Осташова легких вариантов не обозначилось.

– Ну хоть тебе ничем не помог, – почти зло сказал Василий. – Это тоже приятно. Даже не менее приятно, чем самому закатить.

Владимир окинул взглядом стол. Логика игры подсказывала, что, если уж не получается попасть в лузу наверняка, то следует отыграть осторожно, чтобы, по крайней мере, не предоставить хороших шансов противнику. Однако Осташов без раздумий сделал широкий жест – сильно разбил наиболее кучное скопление шаров, ни один из которых в лузу не пал, а вот у Василия глаза стали разбегаться от обилия возможностей.

– Ты очень расстроился из-за девушки, да? – сочувственно спросил Владимир.

– Еще чего, из-за телки расстраиваться, – сказал Наводничий, безуспешно пытаясь скрыть, что на самом деле уязвлен. – Не везет в любви – повезет в игре.

Он ударил по шару, который находился почти в объятиях одной из угловых луз, да так, что в нее закатился не только этот шар, но и «свояк». Наводничий улыбнулся, что порадовало Осташова, который уже давно сделал вывод: в случае с Василием никакое лекарство не помогает справиться со скверным расположением духа быстрее и лучше, чем удачная игра на бильярде.

Наводничий вынул шары из лузы и положил их на специальную полочку, прикрепленную к стене. Было видно, что он доволен и преисполнен гордости. Затем он обратился с кием к столу, забил еще один шар, присовокупил его к первым двум, и, сделав шаг назад, стал любоваться полочкой. Лицо его сияло детским счастьем.

– А что за девушка-то, если это, конечно, не тайна? – спросил Владимир.

– Да-а… нет, какие тайны от своих? Здесь, в студии, работает одна. Монтажершей. Алена ее зовут.

– Это какая?

– Светленькая такая, фигурка резная, шахматная. Ну, которая часто задерживается тут до вечера.

– А-а, ну-ну, я понял, о ком ты. Да, ничего так девушка. Очень приятная.

Память Осташова в момент предоставила его внутреннему взору портрет Алены. Девица была действительно мила, гибка, короткая стрижка подчеркивала стройность ее фигуры, а глазки всегда играли озорным блеском. Разве что губы тонковаты, да и то – если судить о них в отдельности. В целом же следовало признать, что именно такие губы на этом лице уместны и придают всему облику дополнительное очарование. Словом, было неудивительно, что друг поддался шарму этой девушки.

– Ты на нее запал, что ли? – спросил Владимир.

– Ну, как тебе сказать? Во всяком случае, хочу ее подснять. Но она что-то не снимается. Хотя я-то бабцов различаю, и я, например, четко знаю, что она телка съемная. Я ее, голубу, насквозь вижу. Но вот что-то как-то… Динамит меня, короче.

– Ну раз съемная, то снимется. Просто ты пока не под тот настрой ей попадаешься. Не переживай.

– Да я и не переживаю. Потому что у меня есть отличное средство от переживаний. Я сегодня себе на квартиру выпишу Алину. Помнишь ее, она проявщица в «Кодаке», который в Ветошном переулке?

Осташов вспомнил и эту девушку. Алина – широкая, крепкая спина, при которой, как ни странно, ее фигура оставалась очень женственной и притягательной.

– Это где мы с тобой первый раз встретились? Когда ты мумию скифа снял, а потом там пленку проявлял?

– Она самая. Приглашу к себе Алину. Какая разница – что Алина, что Алена. Туалет и ванная у меня уже отремонтированы и оборудованы, все там новенькое, импортное. И я тебе, кстати, не говорил – позавчера я себе нормальную кровать наконец купил. Так что надо будет ее обновить. Во-от… Алина, она – простая, спокойная, и вообще как друг. Она для меня самое классное средство от негатива. Любой негатив и проявит, и промоет, и закрепит, ха-ха. А Алена… Нет, я, естественно, еще наверно попытаюсь, но… думаю: а не пошла она уже к черту?

– Быстро ты решил сдаться. Даже не похоже на тебя.

– Я не быстро сдаюсь, я быстро соображаю. Вон видал, букет ей купил?