– Ну?

– Причем я днем ей сюда звонил, и сказал ей, что приду с букетом, и она вроде бы так согласилась дождаться меня.

– Ну и что?

– А то, что я потратился впустую. А это – самый главный показатель в отношениях людей. Деньги – все, остальное – слова. Ну, или время – все, остальное – слова. Если ты тратишь деньги или время впустую, значит – в жопу такие дела. Но в основном, конечно, деньги. Деньги никогда не врут.

– Ну, в общем, логично. Говорят же, что время – деньги, – сказал Владимир и подумал: «Вася ударился в философию – пришел в норму».

– Нет, я бы все-таки между ними знак равенства не ставил. Если их взять отдельно от всего – деньги и время, то тогда так: деньги – все, время – ничто.

Наводничий, между тем, забил еще один шар (это был уже пятый по счету), и очевидно, желая переменить тему, спросил:

– Слушай-ка, Вованище, а Гриша, я смотрю, так и не проявился?

– Нет. Я сегодня уже звонил ему домой, – ответил Владимир, вынимая шар из лузы и отправляя его к Васиным трофеям на полку. – Жена – как и раньше: говорит, что не знает, куда он делся. Темнит. Как выражается Гришка, ушла в несознанку.

– Сколько его уже нет, почти две недели, по-моему?

Наводничий ударил, но промахнулся.

– Ага, – Осташов стал внимательно изучать сложившуюся на сукне обстановку. – Новый год скоро, а он – это…

– Рановато начал отмечать, ха-ха-ха.

– Зря ты ржешь. С ним же случилось, наверно, что-то.

– Да брось ты! Ничего с ним не случилось, объявится наш Гришаня. Самое главное, мы его по работе прикрыли.

– Да, – Владимир забил шар в лузу и, таким образом, размочил наконец счет. – Это супер, что удалось договориться, что мы тут пока за него поохраняем.

– Ну а кто это устроил? – сказал Василий. – Я. Как всегда, я.

– Ой-ой, а я-то думаю: скажет – не скажет про свои заслуги? Сказал-таки.

* * *

– Ну, я же следователю уже все сказал, – сказал Хлобыстин. – У вас там все написано.

Григорий стоял в зале заседаний Тверского районного суда г. Москвы пред светлыми рентгеновскими очами судьи Матросовой, женщины мудрых лет.

Она подняла руки над своим столом и подвернула рукава черной мантии, как закатывает рукава плотник перед тем, как взяться за рубанок и снять добрую стружку с деревяшки. Затем она медленно и с подчеркнутой отчетливостью сказала:

– Гражданин Хлобыстин. Если судья говорит вам, чтобы вы рассказали, как было дело, значит, надо рассказать.

Мужчина, сидевший в первом ряду зала (перед ним, мужчиной, на маленьком столике были разложены папки и бумаги), повернулся к Григорию, постучал костяшками пальцев по своей голове, потом погрозил ему кулаком, а потом указательным пальцем повелительно ткнул в воздухе в сторону судьи.

– Я попрошу защиту проявлять сдержанность, – обратилась судья к мужчине. – Подсудимый у нас вполне дееспособный, не глухой и не нуждается в сурдопереводе.

– Конечно, ваша честь, – с улыбочкой прошипел адвокат, оправляя вздыбившийся от жестикуляции пиджак, такой же мятый, как и его физиономия. – Извините, ашшчесть.

Хлобыстин откашлялся и начал свой рассказ.

– Ну, как все было? Утром. Гм. Утром я встретил школьного друга на Пушке, около «Пушкинской» метро. Вот его, – Григорий кивнул на сидящего рядом на скамье подсудимых молодого щуплого мужчину, по виду конченого уголовника с лицом Бабы Яги. – Ну, Генку, значит, Урфина, э-э, то есть Марфина я встретил и… это…

Тут Хлобыстин задумался.

* * *

– Ну чего ты, обоссался? Э, слышь? Никто на нары не загремит! – сказал Геннадий Марфин, приближая свой лоб и рогатый взгляд почти в упор ко вспотевшему лбу и бестолковому взгляду Хлобыстина.

Они сидели напротив друг друга за столиком дешевой забегаловки. За окном была темень зимнего вечера. Перед Григорием стояли три бутылки пива, а перед Марфиным – чашка чая.

– Я тебе говорю: наводка – верняк, – продолжал Марфин. – В квартире никого не будет. Завтра с утра грохнем хату, сразу скинем барахло – я знаю кому, – и все бабки пополам. Если ссышь, так и скажи. Но я те говорю: все пройдет, как по маслу. Э, слышь? Все, короче, договорились. И завязывай ныть, что у тебя дочь, что тебе садиться нельзя. Никто не сядет. Э, слышь? Сегодня больше пива не пей, и ничего больше не пей.

– В каком смысле?

– И завтра с утра чтоб как стекло был у меня. Наденешь костюм, галстук, и – на вот тебе денег – купишь букет, ну, там, типа гвоздичек несколько штук.

– На хрена костюм с букетом, если мы воровать идем? – спросил Хлобыстин. – У тебя, Урфин, крыша отъезжает, а ведь вроде чай пьешь – не водку.

– Завязывай меня Урфином называть.

– А чего? Тебя же в классе всегда так звали – Урфин Джус.

– Мы не в классе уже давно.

– Ну хорошо. Надо ж, обидчивый какой стал. Всю жизнь на Урфина отзывался, а теперь…

– Бля, Гриша, тебе же сказано было.

– Хо-ро-шо. Замяли. Про что мы говорили-то?

– Про зачем цветы и костюм. Это для маскировки. Если люди – соседи! – увидят людей в костюмах и с цветами, подумают, что это просто нормальные люди идут в гости. И ничего не будут подозревать.

– Ты, блин, прям как Винни Пух – за медом собрался. Может, мы еще, ха-ха-ха, воздушные шарики возьмем?

– Гринь, ты можешь хоть раз в жизни не дурить? Мы же с тобой серьезное дело перетираем.

– Ха-ха-ха, шарики! Даже интересно стало.

Геннадий промолчал.

Хлобыстин утихомирился, попил в задумчивости пива и сказал:

– Бубенть, Урф… тьфу, Ген, мне же холодно будет в костюме.

– Ну, сверху пальто, конечно, напяль. А когда подходить ближе будем, расстегнешь его, чтобы по-праздничному глядеться. Какой же ты тупой! Ну, чего так смотришь? Если не пойдешь со мной на дело, лучше сейчас скажи. Ну, пойдешь?

* * *

– Как думаешь, пойдет? – спросил Наводничий, склонившись над полем бильярдной битвы и взглядом прочерчивая линию от одного шара к другому и затем – к лузе.

– Чего тут думать? – ответил Осташов. – Понятно же, что пойдет.

Василий примерился кием и ударил. Шар влетел в лузу.

– Хотя мог и не пойти, – сказал Владимир.

* * *

– Вот, – сказал Хлобыстин судье. – Встретил я Марфина Гену… Утром. Случайно.

Адвокат одобрительно улыбнулся и кивнул Григорию.

– Случайно утром… – сказала судья Матросова. – А накануне у вас случайно не было преднамеренного сговора о встрече?

– Нет, – ответил Григорий, пряча взгляд. – Мы с ним давно не виделись, и поэтому обрадовались, когда встретились.

* * *

– Чтоб ты, гад, на зоне сдох! – были первые слова Геннадия Марфина при встрече с Григорием утром.

Под пальто нараспашку у Хлобыстина был, как условились, костюм с галстуком, а в руке он держал несколько красных гвоздик (правда, один цветок висел на сломанной ножке). В другой руке Григорий держал за нитку белый шарик в надутом виде.

– Ты чего? – спросил Григорий, расточив вокруг запах спиртного и слегка качнувшись.

– Просили же, как человека, – не пей. Профессионалы на дело бухими не ходят.

– Ой, бубенть, профессионал! Профессионалов не ловят на первом же деле после каждой отсидки.

– Да вот из-за таких, как ты, всегда и влетаю. Чего, перепугался хату брать? Нажрался, чтоб смелости набраться?

– Хва мозги парить.

– А шарик на хрена? Шарик на хрена?!

– Для вида. Ты же сам говорил – на дело надо идти, как на день рожденья.

– Бля, мне плохо. А почему белый? «Не стреляйте, мы сдаемся»? Нас что, немцы окружили, а мы без патронов? Почему белый?! Его же еще найти такой надо было где-то! Шарики всегда цветные бывают!

– Да я дочке вчера по пути домой целую упаковку разных купил. А сегодня с утра ем, она на кухню приходит и говорит, все шарики хорошие, только белый не нравится. Ну я его и взял.