Глава первая

Порой вокруг человека вершатся великие события, но он видит только мелочи, окружающие его непосредственно и требующие его личного участия. Даже осознание того, что случившееся может нести опасность и разорение, гасится усталостью и потому не вызывает тревоги и не побуждает к действиям, оставаясь на задворках разума.

Оглядываясь назад, я не могу поверить, что всю неделю провёл со своими кузенами Треффри в Фоуи, почти полностью отключив разум. Должно быть, временами я совершал над собой усилие, выспрашивая, что происходит, и даже пытался встать и уйти. Но в памяти осталось только чувство, что я снова дома после шестнадцати месяцев отсутствия, наконец-то сплю под сухими одеялами после моря и непогоды, глотаю горячий напиток, чтобы побороть холод, ем свежую и вкусную пищу. После месяцев напряжения и тревог я вдруг резко расслабился. Я был жив. Ел, пил, спал и дышал полной грудью.

Итак, прошло несколько дней, прежде чем я узнал, что произошло в Англии, а кое о чём я узнал лишь несколько недель спустя — например, о панике в Вестминстере, когда изнурённый гонец из Плимута принес известие, о том, что у Лизарда замечена испанская Армада была от Лизарда. Сессию парламента немедля прервали, поспешно назначили нового командующего эскадрой Пролива, приказали ввести в строй оставшиеся в Чатеме корабли, отозвать все английские войска, находящиеся за границей, и мобилизовать ополчение на защиту открытых для неприятеля графств.

В разгар суматохи ходили слухи то о морском сражении у Рам-Хеда, то о высадке испанцев на северном побережье Девона. Рыбаки с островов Силли принесли сообщения о другом флоте, собирающемся там и готовящемся нанести удар. Никто ничего не знал об английском флоте с Азорских островов. Никто не знал даже, отправился ли он в путь домой.

Затем, через несколько дней после первого сигнала тревоги, у Плимута появились четыре галеона. Солдаты бросились к укреплениям, выкатили пушки, люди готовились забаррикадировать свои дома и сражаться, как это делали испанцы в Кадисе; и даже английские флаги на верхушках мачт не могли никого успокоить, пока корабли не опознали по названиям. Это была первая четверка из флота с Азорских островов под командованием лорда Маунтджоя, возглавляющего сухопутные силы флота. Он сообщил о сильном шторме, который повредил и рассеял английский флот, но считал, что остальные корабли, если они уцелели, где-то неподалеку. По случайности он не видел в бушующих водах пролива ни следа испанцев, но сразу же взял на себя командование портом и приказал своим четырём кораблям приготовиться к бою.

Вскоре после этого в залив Сент-Айвс занесло остатки эскадры сэра Уолтера Рэли. Услышав новости, он высадился на берег и поспешил взять на себя командование обороной Корнуолла. Еще пара английских кораблей вошла в порты южного побережья Девона, затем в Плимут прибыл лорд Томас Говард и, наконец, сам Эссекс с остальным флотом.

Никто не видел всю Армаду, но в разгар шторма некоторые заметили группки вражеских кораблей около Силли и Лизарда.

Все англичане были измотаны штормом, а Эссекс и его эскадра вошли в Каттуотер, где встречный ветер не позволил бы им снова выйти в море, даже будь они в состоянии это сделать.

Тем временем лихорадочные приготовления продолжались, а страна пребывала в ожидании. Королева написала лорду Эссексу письмо, которое мне посчастливилось увидеть спустя годы. Оно заканчивалось словами:

«Последним Вашим отбытием, обусловленным сомнительным предположением о том, что флот не покинет Ферроль по крайней мере до марта, вы ободрили врага, который не замедлил напасть на нас. Учтите же, что отныне, если только Вы верны своему долгу, никакие перспективы или непроверенные слухи не станут для Вас поводом покинуть родной берег и подвергнуть наше королевство серьёзным опасностям. Напротив, Вы будете нести почётную службу, руководствуясь зрелыми размышлениями и не забывая о рвении и усердии. Что же до состояния, довольствия и всего прочего, чем мы решим Вас вознаградить, то смею Вас заверить, что Вы служите правителю одинаково щедрому и справедливому в суждениях о делах текущих, и это вполне соответствует нынешнему положению».

Стали приходить сообщения о кораблекрушениях на северном побережье Девона, и три испанские урки, оказавшиеся в бедственном положении, вошли в бристольские порты, чтобы укрыться от непогоды, их команды арестовали. У мыса Додман появилось большой испанский флибот, протекающий и потерявший во время шторма мачты, с командой из восьмидесяти человек, половина из которых была закаленными в боях солдатами. Здесь его атаковал и захватил корабль из Плимута, с триумфом приведя в порт.

В последний день октября я одолжил лошадь и слугу и поехал в Арвнак. Выехав рано, я прибыл туда до наступления темноты. Я не знал, чего ожидать, понятия не имел. Предположительно, испанцы ещё не высадились; но мистер Треффри и его семья не имели подробных сведений на этот счёт, а я не мог напирать, разве что в самых смутных выражениях. Пока я не увижу отца под арестом и разоблаченным, то должен считать, что ничего не знаю о его измене.

В Труро было несколько солдат, но когда я ехал через Пенрин, казалось, что ничего не изменилось. Будто и не было никакой тревоги. Городок выглядел точно так же, как когда Белемус ухаживал за Сибиллой Кендалл и нас преследовали в окрестностях города.

Стоял один из тех ярких солнечных дней, осенний свет которых не приносит уже ни радости, ни тепла. После бури до конца месяца погода притихла, словно престарелый хулиган, в молодости крушивший все на своем пути, но теперь, в силу возраста, проявляющий нехарактерное для него миролюбие. Сохранить листья удалось только дубам, с других деревьев листья содрал яростный штормовой ветер.

Мы подъехали к частоколу, и мне вдруг показалось, что с моего отъезда прошло совсем немного времени. Короткая поездка перед экспедицией в Кадис — мой визит к Сью — сейчас казался самой настоящей реальностью, ощутимой и понятной, тогда как прошедшие шестнадцать кровавых и жестоких месяцев существовали в моей голове как еле уловимый сон, окрасивший воспоминания в цвета ночного кошмара.

На этот раз я не испытывал треволнений, подобных тем, что возникали, когда я, скользя по мокрой траве и продираясь сквозь папоротник, шел к дому в 1594 году. Тогда я был молод. А может, все дело в том, что обстоятельства уже не позволяли воспринимать дом как нечто недвусмысленное, ясное, безопасное, как символ всего желаемого. Спальня с узкими стенами и длинным светлым окном больше не защищала меня от опасностей и сложностей окружающего мира. Где бы я теперь ни оказался, все эти опасности и сложности останутся при мне до самой смерти.

На воротах стоял Саймон Кук. Его присутствие вселяло уверенность, что худшее еще не произошло. Он удивился и обрадовался, направился было со мной в дом, но я сказал, что мы пойдем одни.

Только почти у самого дома я увидел палатки. Они были разбросаны по всему подножию холма, ведущего к замку. В сгущающихся сумерках первым делом бросился в глаза свет, горящий в одной из них. Вокруг палаток перемещались какие-то фигуры. Солдаты.

К дому я подошел как перед ужином.

Отец, мачеха, множество единокровных братьев и сестер, Белемус, Генри Найветт, миссис Вулверстон, тетя Мэри Киллигрю, Розуорн, два незнакомых мне офицера — все сидели здесь. Дети встретили меня шумно, с большой любовью и радостью. Вокруг царила тревожная атмосфера, которая, правда, детей скорее будоражила, а не пугала. Они хотели знать, как я вернулся домой. Отец, улыбаясь и теребя усы, встал и сказал, призывая Бога в свидетели, что я изменился и выгляжу на все тридцать лет, что мне необходимо было пережить все испытания, и теперь, по Божьему провидению, я вновь стану частью семьи, в честь чего мы этим вечером устроим праздник. Благодаря войне и кораблекрушению... Он представил меня капитану Александеру и лейтенанту Гилфорду, сказал, что я его старший сын, внебрачный, но любимый всей семьей, вернувшийся после кораблекрушения... Как ты там сказал, Моган?.. На борту корабля испанского флота.

— Давайте, все мы должны радоваться сегодня вечером, а, Дороти? Генри? Уилки, принеси бутылку лучшего канарского, мы должны сегодня попробовать это вино.

Ни разу в жизни он не был так рад меня видеть. Мне было необходимо отогреться и взбодриться. Он изменился еще сильнее меня. Прибавил в весе фунтов, наверное, на пятнадцать, расплылся, что не добавляло ему ни солидности, ни силы. Кожа его покрылась пятнами и стала дряблой, под глазами появились мешки, а во взгляде читалось лишь безразличие, которое отразилось и на выражении лица. Он всегда много пил, но раньше его речь всегда оставалось четкой.

Оба офицера старались вести себя прилично, но не более того. Они прибыли всего два дня назад во главе пятисот рекрутов, которых Рэли направил в Пенденнис. Это были солдаты из английского флота, новобранцы из далеких от моря городков, несколько ополченцев и матросов, взятых для численности.

Казалось, мой приезд смутил отца, поэтому он и встретил меня так тепло на глазах у чужаков. Приезд кого-либо из Испании, даже беглого заключенного, всегда представлялся чем-то неловким.

Сами офицеры меня ни о чем не расспрашивали во время трапезы, но внимательно прислушивались ко всему, сказанному за столом. Поэтому я взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести, и обнаружил, что мне это дается гораздо легче, чем раньше. Ложь входила у меня в привычку.

За шестнадцать месяцев большой зал обветшал еще сильнее. Два оконных стекла были разбиты и заколочены досками в ожидании надлежащего ремонта. Тростник на полу, видимо, не менялся уже недели две. Дрова в камине сложили плохо, отчего тот дымил, серое облако, поднимаясь, висело у потолочных балок. Свечи потрескивали и воняли, пирог с кроликом оказался почти холодным, а говядина жесткой и пересоленной. Слуги выглядели неряшливо и удрученно.