— Тронешь меня хоть пальцем, — пригрозила Футмаркер, — и у тебя в кишках заведутся длинные черви. Глаза заживо сгниют, а язык распухнет так, что рот порвёт.

Питер захлопал глазами, затем поплевал на ладони, но не пошевелился.

— Моган, — обратилась она ко мне, — ты ослеп от гнева и полон злости. Ладно, давай тогда помолчим и дождёмся, когда ты успокоишься. Очень многое тебе предстоит сделать. Твоя бабка...

Наверное, во мне, как в капле, отразилось чувство, которые испытывают мужчины, сжигая ведьму: всеми силами показывают ярость, чтобы скрыть страх. Словно я вывернул наизнанку любовь к ней, чтобы истребить в себе это чувство. Истребить в себе все присущие человеческому существу слабости. Я схватил её за плечо. Она сбросила мою руку. Я ощутил тот давний и неповторимый запах сена; снова схватил её за руку и заломил за спину; другой рукой она вцепилась мне в лицо и расцарапала его до крови; я вывернул одну руку и схватил другую.

Пока я подталкивал её по коридору, вышла миссис Киллигрю.

— Моган! — Я промчался мимо. — Моган, не трогай её, она нужна нам здесь!

Мы спустились по лестнице; Кэтрин пиналась, но её мягкие туфли не могли причинить вреда; меня мутило и знобило; ярость подобна хвори, словно разум охватила дизентерия.

— Да чтоб тебя, Моган! Если ты выгонишь меня, то больше не увидишь. Я не вернусь сюда. Больше никогда не вернусь, и ты пожалеешь... Будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Мы спустились, ни разу не упав. Мэг стояла у подножья и жалась к стене. Кэтрин отбивалась от меня, как самая обычная женщина. Шумно и часто дышала, ногами упиралась в пол. Она не умолкала, но говорила невнятно и прерывисто; я старался её не слушать, хотя боялся проклятия.

Мы миновали прихожую и кухни; вышли на мощёный двор у заднего входа; у дверей конюшни горел фонарь; я отпустил её и подтолкнул напоследок; она чуть не упала, но ухватилась за дверь.

— Садись на лошадь или мула, если приехала верхом. Если пришла пешком, возьми пони. Это станет оплатой за твои труды. Бери и уезжай.

Она оперлась на дверь и посмотрела на меня.

— Поверить не могу, что это происходит. Не думала, что до такого дойдёт.

Теперь, когда я освободился от неё, впору было содрогнуться.

— Возьми пони, — повторил я, — и уезжай.

Это напоминало приказ человека, командующего не окончательно завоёванной крепостью. Врагов изгнали; теперь надо навести порядок у себя в войсках.

Сорвали почти все шторы, растащили самую лучшую мебель и даже некоторые кровати. Дом стал походить на гулкий мёртвый сарай. Миссис Киллигрю слегла с разлитием желчи и вряд ли представляла себе истинные масштабы потерь; в любом случае ей не хватило бы смелости для открытого неповиновения. Однако она разозлилась, что я выгнал Кэтрин Футмаркер. Этого я ожидал; влияние этой женщины на Дороти Киллигрю возросло настолько, что стало почти зависимостью, и дальнейшее нахождение здесь Кэтрин я счёл уже просто опасным. Однако больше всего меня ошарашило, что Футмаркер в открытую лечила и мою бабку.

Дыхание леди Киллигрю настолько ухудшилось, что только полный покой поддерживал её жизнь. Она перекатывалась на кровати с одного бока на другой, чтобы разевать рот и хватать им воздух. Страшное зрелище, но ещё тяжелее было видеть, как в этом бесполезном теле мечется и не находит выхода всё тот же острый и язвительный ум, знакомый мне всю жизнь. Хворь никоим образом не сказалась на её рассудке. Бабка возмущённо смотрела на людей, что вертелись у кровати и прислуживали ей. Кейт Пенраддок, пастор Мертер, Ида и Сара Кист — никто из них не сбежал.

Когда я вошёл в комнату, бабка напустилась на меня с бранью. Как я посмел приказывать в этом доме, безродный бастард, выросший здесь только благодаря неуместной доброте? Господи, до чего докатились Киллигрю и Вулверстоны! Когда я сказал, что с превеликим удовольствием передам управление этим домом Джону, как только тот приедет сюда, она ответила, что может не дожить до возвращения Джона. Интересно, и каким же образом я сохраню ей жизнь, когда выгнал женщину, которая могла помочь?

Слуги, которых осталось только четырнадцать, пришли мне на помощь и вскоре прибрались в доме. Оставшуюся мебель расставили наилучшим образом, на ворота частокола поставили охрану. Оставалась другая опасность, и забывать о ней не стоило. Ведь справиться с целой армией у нас точно не получится.

На другое утро я пошёл в замок встретиться с капитаном Александером. Он принял меня в оружейной, выходившей на гавань. Здесь многое изменилось с последнего моего визита, помещение стало походить на шатёр полководца во время битвы — на стенах висели карты и чертежи.

— Капитан Александер, вы наверняка слышали, что мой отец остался в Лондоне — его арестовали за долги. Я уверен, его совсем скоро выпустят, но пока он не может исполнять свои обязанности смотрителя замка ввиду своего отсутствия. Я считаю, что обязан об этом доложить.

— Я подчиняюсь приказам, мистер Киллигрю. Мне велели привести этот замок в состояние боевой готовности. Я не подчиняюсь смотрителю замка, мои приказы идут сверху. Беды вашего отца вряд ли касаются нас.

— Кредиторы попытались разграбить весь Арвнак. Я их выгнал вон.

— Это ваше личное дело, мистер Киллигрю.

— Я рад, что вы так считаете.

— До поры до времени я буду так считать, пока не получу приказа об обратном.

Я пришёл сюда за ответом на вопрос и получил желаемое, поэтому дальше беседовать не имело смысла. Он явно ждал, когда я уйду.

— Капитан Александер, вы останетесь здесь на зиму? Вы и ваши люди?

Он пожал плечами.

— Это решится на собрании через неделю.

— Оно пройдёт здесь?

— Здесь. Сэр Николас Паркер, сэр Фердинандо Горджес и Пол Айви, знаток по части оборонительных сооружений, посовещаются и примут решение. Наверное, лучше устроить их у вас в доме. Как вы понимаете, у нас здесь мест нет — всё переполнено.

— Я распоряжусь.

По пути домой я задумался о том, хватит ли у нас кроватей и как прокормить гостей. Однако приложить для этого усилия стоило. Александер несколько подобрел, когда я уходил. Его расположение может пригодиться.

Покидая наш дом, Кэтрин не проклинала меня. Лишь закричала мне в спину, пока я шёл обратно в дом:

— Стыд и позор! Моган, ты бы хоть постыдился, что прогоняешь своего единственного друга! Будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь!

Когда я оказался внутри, меня затошнило и чуть не вывернуло наизнанку.

Мой единственный друг? Тем вечером, когда уже два часа как начало темнеть, я обсуждал своё будущее с другим другом, простившим мне вчерашнее самоуправство.

— Я рада за тебя, Моган, — сказала Дороти Киллигрю. — Когда она пришла сюда в то Рождество, я подумала, что она милая девушка. Хорошенькая, изящная и жизнерадостная. Как же тебе повезло, что так всё сложилось. От всего сердца желаю тебе счастья.

— Благодарю.

— Знаешь, я полюбила тебя как родного сына и очень надеюсь, что ты будешь мне иногда писать. Этот дом придётся покинуть. Боюсь даже представить, что с нами станет.

— Думаю, отца недолго продержат в тюрьме. У него много друзей.

— Друзья отдалились, Моган. Если королева ополчилась на него, надежды на скорое освобождение мало.

— Джон скоро приедет.

Малышка Дороти захныкала, и мать перевернула её в колыбели.

— Надеюсь, мы все привыкнем к Джейн. В ней очень... очень много женского и одновременно неженского, как ни странно, и нет любезности. И она настроена враждебно по отношению к новым родственникам. Возможно, со временем это изменится.

— Ей нужен наследник.

Миссис Киллигрю вздохнула.

— Я снова на сносях, Моган. Твой отец, даже находясь в отчаянном положении, требует выполнения супружеского долга. Когда девять детей выжило, а четверо умерло, этот долг уже становится обузой. Наверное, когда живёшь в достатке и уюте, он не настолько в тягость. Но сейчас, когда не знаешь, как себя прокормить, я совсем пала духом. Даже молитва и вера не дают мне утешения...

Я сочувственно похлопал её по руке.

— Дорогая, не надо отчаиваться. Наверняка сейчас самое худшее время, но оно пройдёт. — Мне не хотелось говорить, что всё может ещё больше ухудшиться... — Всё-таки мне тревожно оставлять вас здесь.

— Тебе надо устраивать свою жизнь. Теперь это дом Джона. Он обязан выкупить его любой ценой.

Я проснулся среди ночи с ощущением, что в комнате находится Кэтрин Футмаркер. А потом мне показалось, что это Сью. И что самое пугающее и непонятное, я никак не мог отличить их друг от друга. Словно обе — это одна женщина, порождённая любовью и ненавистью. Мне казалось, что я спустил с летницы Сью и выгнал из дома, и что это она говорит мне вслед: «Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

А когда я хотел попросить у неё прощения, то почему-то вместо этого повторил те ужасные клятвы, данные мной в Севилье. «Торжественно заявляю, что англиканская Церковь есть не церковь, а синагога дьявола, и всё её обряды и церемонии есть погибель души. Я ненавижу их и отвергаю...»

Я сел на кровати в этой длинной комнате и потёр лицо, чтобы смахнуть паутину липкого кошмара. В небе мелькали полосы рассвета, похожие на седые женские пряди. Я встал и оделся, а когда спустился, Дик Стэйбл, зевая во весь рот, ворошил золу в камине большого зала. Пока я завтракал, рядом со мной отирались псы, виляя хвостами. Вскоре после восхода солнца я отправился в Хельстон.

Мне пришлось два раза спрашивать у прохожих, прежде чем я нашел её дом; у порога меня встречал тупой слуга. Нет, миссис Рескимер уехала. Спешно отбыла два дня назад, взяла с собой Флоренс и Джонса. Хозяйка получила письмо и отправилась в Толверн, к Аранделлам.

Начался дождь. Порой так случается, что продолжительная непогода притупляет смелость и решимость. Трутхолл находился ближе всех. Мне не хотелось обедать у Генри Аранделла. Чем ехать домой голодным и вымокшим, лучше уж тогда направиться в место поближе, чтобы согреться и поесть.