Глава первая

25 февраля 1594 года маленькая нестройная вереница людей уперлась в горную гряду, что устремилась изрезанными вершинами прямо в ультрамариновые небеса. Вел эту пешую процессию высокий крестьянин по имени Бартоломеo. Он шёл широкой размеренной поступью, словно указывая путь своей крючковатой палкой. Широкополая черная шляпа на его почти полностью обритой голове была стянута у подбородка широким ремешком, а длинный, плотно запахнутый черный плащ защищал от ветра.

Хотел бы я укутаться в такой плащ. Ветер дул четыре дня подряд. С каждым шагом мы по щиколотку проваливались сквозь хрустящий наст, тонкая снежная пыль прилипала к ногам, однако над нами возвышались почти одни голые вершины. Все смел ветер.

С нами ехали две повозки, запряженные мулами; на их высоких деревянных хомутах был изображен Христос-Сеятель, а обветшалую упряжь, связанную пеньковой веревкой и шнуром, украшали крохотные бубенцы и яркие розетки из шерсти. Но я не мог усесться в них. Та, что сзади, везла необходимую провизию. А первую занимали капитан Ричард Барли и капитан Хуан Родриго Алазар, господин из Португалии, которого я повстречал еще в море.

Двадцать пятое февраля, день моего шестнадцатилетия.

Мы находились недалеко от Мадрида.

Я никак не мог припомнить подробности морского путешествия. Тот корабль был не «Нептун», как я полагал, а «Санта-Ана» — португальское судно под командованием капитана Алазара, а Ричард Барли служил там штурманом. Капитан Барли пояснил, что «Нептун» пошел ко дну со всеми трофеями, к тому времени как капитан Эллиот со своими людьми добрался до Арвнака, и, куда деваться, пришлось Ричарду Барли согласиться на эту работу. Не побираться же на паперти. Он сыпал остротами как старый сплетник, но так и не прояснил, для чего им нужен я.

Все остальное понятно. Испанцы готовы хорошо заплатить первоклассному штурману, знающему реки и гавани Англии, такие наперечет. Капитан Алазар, своего рода флибустьер, стремящийся угодить хозяевам-испанцам, попросил разрешения совершить набег на Пенденнис. Разрешение он получил, и для подрыва стен отрядили трех инженеров с двенадцатью бочками пороха.

Попытка не удалась. Судя по тому, как всё выглядело в ту ночь, когда меня захватили, не думаю, что атака прошла с особым напором или энтузиазмом. Барли утверждал, что они не только нанесли ущерб форту, но пересекли перешеек и уничтожили Арвнак, однако, по тому, как он говорил, я понял, что это ложь. Детали выглядели неправдоподобно, как старание угодить новым хозяевам.

Я не понимал, какая польза ему забирать меня, чтобы сгноить в каком-нибудь подземелье или на каторге. Возможно, Барли схватил меня просто назло отцу — он никогда не упоминал о нём без злого блеска в глазах. Однако он знал, что я незаконный ребёнок, и в случае моей смерти скорбь не доведёт моего отца до могилы.

Две с половиной недели я провел в лиссабонской тюрьме, но меня поместили в отдельную камеру, сносно кормили и давали английские книги. Меня посещал капитан Алазар, однако он отказывался комментировать мою будущую судьбу. Потом меня неожиданно освободили, чтобы присоединить к направляющейся в Мадрид кавалькаде, в которой присутствовал и Барли.

Мы шли уже две недели, дважды оказывались занесены снегом в маленьких деревушках, теснились в одной хижине, сгрудившись вокруг дымящей жаровни, чтобы согреться. Прошлой ночью мы покинули Талаверу, и поговаривали, что завтра должны быть в Мадриде.

Теперь Бартоломео предложил сделать привал. Полдюжины бредущих крестьян и две повозки-тартаны нашли убежище под огромной скалой — там, где холодный злой ветер мог наносить удары лишь вихрями, отражёнными от другого утёса. Здесь мы и съели скудный полуденный рацион, хотя солнце уже заметно опустилось. И Барли, и Алазар обедали молча, сидя рядом со мной. Когда мы закончили, я снял ботинок, чтобы рассмотреть свежий волдырь на пятке.

— В Мадриде ты купишь новые башмаки, — сказал Алазар. — Твои из паршивой кожи, такие служат недолго.

Обычно он вообще со мной не заговаривал.

— Зачем вы тащите меня за собой? — спросил я.

Ответа я, разумеется, не ожидал, поскольку и раньше задавал этот вопрос. Однако на этот раз Алазар пожал плечами, взглянул на Барли и произнёс:

— Затем, парень, что ты — подтверждение успеха нашего налета на Фалмутскую гавань. Не ты, так был бы другой. Но взяв тебя, мы поняли, что этот товар можно продать на самых выгодных условиях. Ты понял?

— Нет. Мне непонятно...

— Продав тебя в каторжные работы, я получу всего пару реалов, меньше, чем за матроса, ты слишком молод и тощий, тебе там долго не протянуть. Но нам стало ясно, что ты можешь иметь некоторую ценность другого рода. Будучи тем, кто ты есть. Это зависит...

— От чего?

— Немного и от тебя. Ты можешь тут постараться. Тебе хочется умереть?

— Нет.

Капитан Алазар сделал большой глоток красного вина.

— Ну вот, а чтобы остаться в живых, ты должен стараться.

— И что это значит?

Он опустил кубок.

— Испания воюет с Англией, верно? Враждуют и народы, и страны. Но не любой человек с другим. Тут каждый решает сам. Если у тебя в сердце нет к Испании ничего кроме вражды, и ты это покажешь — тогда скоро будешь гнить в тюрьме, и я хотел бы, чтобы ты узнал плеть надзирателя. Но если примешь жизнь как есть, если поймёшь, что испанцы такие же люди, как ты, и сможешь среди них жить и работать — это принесёт мне больше пользы, а ты, может, и не пойдёшь в тюрьму или на каторгу. Однако решать тебе.

Я долго молчал. Бартоломео уже поднялся, поскольку до того, как дневной свет угаснет, оставалась лишь пара часов.

— Ну? — настойчиво переспросил Барли.

И я ответил:

— У меня нет желания умирать.

— Так-так, хорошо.

— Но я не знаю, чего вы ждёте. Не знаю, что предлагаете.

На узкое лицо Барли сразу же набежала тень, но капитан Алазар поднялся и похлопал меня по плечу.

— У нас есть пословица «Кто бежит слишком быстро, может споткнуться на ровном месте». Довольствуйся тем, чтобы с открытым сердцем и открытой душой приветствовать каждый день, и принимай всё как есть. Таким образом мы добьёмся успеха.

Мадрида мы достигли к концу следующего дня, почти на закате, и поселились в захудалой тесной гостинице в центре города. Пятеро из нас, включая Бартоломео, спали в одной комнате, прямо под крышей. Бартоломео ещё полагалась плата за аренду его телеги, и следующим утром из-за этого произошла грубая жестокая ссора, а утром ещё одна, с владельцем гостиницы.

После того как Бартоломео и его товарищи, по-прежнему ворчащие и недовольные, покинули нас, капитан Алазар ушёл. Я весь день оставался на чердаке, компанию мне составлял Ричард Барли. Он говорил мало, но целый день валялся на одной из лежанок, жевал табак и дремал. Дважды он посылал за едой. В первый раз еду принесла черноглазая босоногая девушка с шёлковыми ленточками в волосах, но Барли так похотливо глазел на неё, что она поставила поднос и сбежала, а во второй раз явился сам хозяин постоялого двора.

Я мало что мог увидеть из крошечного окошка. Тротуар узкой улочки скрывался за скатом крыши, высокий дом напротив загораживал весь остальной городской пейзаж. Весь день до самого вечера на улице стоял лязг и стук молотков рабочих, где-то внизу гремели подводы, слышались голоса и смех гостиничных постояльцев.

Капитан Алазар вернулся через час после заката, и они вдвоём с Барли спустились вниз. Я догадался, что Алазар пытался получить у кого-то аудиенцию, но потерпел неудачу.

Он попытался назавтра, потом через день, и третий поход оказался удачным — он вернулся воодушевлённым встречей, и на следующее утро меня вывели на красивую площадь перед гостиницей, на смену моим лохмотьям была куплена новая одежда. Всю площадь окружали церкви, звонили колокола, повсюду сновали люди. Среди них облачённые в чёрное монахи, солдаты в полных доспехах и роскошные гранды. Нищие толпились на каждом углу, а водоносы звонили в собственные колокольчики, тенью церковного перезвона.

Покупка ткани сопровождалась торгом и пререканиями, поскольку у капитана Алазара не было денег, чтобы расплатиться сразу, он обещал их только завтра. Как только с мерками было покончено, меня запихали обратно в гостиницу, но к вечеру мой костюм из синей камвольной шерсти и свёрток с синим плащом доставили к нам в гостиницу, и я был подготовлен.

На следующий день, в субботу, оба моих спутника казались взволнованными, что выдавало высокую важность события.

Мы отбыли в восемь, и только втроём — прошли две площади, поменьше размером, и на обеих дома ещё строились, и вышли на третью, на противоположной стороне которой возвышалось здание, напоминающее турецкий дворец. Огромные двери охранялись солдатами в доспехах, а боковые стороны площади занимали арсенал и конюшня. Капитан Алазар пробился через толпу зевак и просителей и подошел к человеку, одетому в чёрный бархат, а тот взглянул на пергамент, который мы принесли, и передал его стражнику.

После яркого солнца снаружи во дворце было сумрачно. Тут и там пылали факелы, освещавшие коридоры. Проходя мимо, я через открытые двери выхватывал взглядом уставленные горящими свечками часовни, жующих солдат или что-то пишущих за столом монахов. Мы пересекли внутренний двор, прошли по галерее, за аркадой которой был виден фонтан, миновали сад со статуями. Стражник ввёл нас в приёмную, увешанную картинами с батальными сценами, где уже ожидала дюжина других посетителей.

Нас тоже оставили ждать. Мы прождали с девяти без четверти и до полудня. За это время никого не приняли, лишь увеличилось число посетителей. Потом из дальней двери появился слуга в ливрее и, минуя ряд оживившихся визитеров, направился прямо к нам. Он что-то сказал Алазару, и мы последовали за ним.