За дверью оказался ещё один кабинет, где за столом сидел и что-то писал человек. Он был высокий, среднего возраста, с квадратным лицом, костлявым и напряжённым, как крепко стиснутый кулак. С обеих сторон от него стояли два юных пажа с длинными тёмными волосами.

— Ваша милость, вот этот мальчик, — сказал Алазар по-английски.

Глаза, похожие на погружённые в воду маслины, тщательно изучали, что я такой, и всё, что на мне надето.

— Он говорит по-испански?

— Нет, ваша милость.

— Как тебя зовут? — обратился он ко мне на английском с резким акцентом.

— Моган Киллигрю.

— Откуда ты?

— Поместье Арвнак, недалеко от замка Пенденнис, Корнуолл.

— И ты внебрачный сын Джона Киллигрю, смотрителя этого замка?

— Да, сэр.

— Тогда назови имена остальных его детей.

— Его... мои... — я на миг растерялся. — Ну, старший Джон, ему сейчас четырнадцать. За ним Томас, ему тринадцать, потом Оделия, которой... скоро будет двенадцать. Генри десять, одиннадцать будет в июне. Марии четыре, Питеру почти три, Элизабет всего пара месяцев... Это всё.

— Как зовут твою мать?

— Не знаю, сэр. Я никогда не знал, кто она.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Твою... вторую мать. Как это вы говорите? Мачеху.

— А, Дороти. Ей девичье имя было Дороти Монк.

Он отряхнул рукав малинового бархатного дублета, поднялся, и пажи поспешили отодвигать его кресло. Испанец покинул комнату через дверцу, скрытую в гобелене. Пажи подошли ко мне и равнодушно обыскали, проверяя, нет ли спрятанного оружия.

— Кто это был?

— Сеньор Андрес Прада.

— А кто он?

— Тише, мальчик.

Сеньор Прада вернулся. Я должен был пойти с ним. Алазар хотел сопровождать нас, но испанец презрительно отстранил его.

Мы зашли в комнатку с длинным окном с видом на город и далёкие снежные вершины милях в тридцати. Другой мужчина, которого я принял за младшего секретаря, писал за столом, заваленным горами бумаг. Мы остановились и замерли — в полной тишине слышался лишь скрип пера. Пожилой человек в чёрном. У него были светлые воспалённые глаза, вытянутое аскетичное лицо, седая борода, нисколько не скрывающая тяжёлую нижнюю челюсть. В целом он меньше других напоминал испанца.

Я думал, он сейчас вскочит со стула, однако именно сеньор Прада выразил почтение. Кажется, он сказал: «Это тот самый мальчик». Мало-помалу я начал понимать значение новых фраз.

Тут пожилой мужчина спросил на отличном английском:

— Думаешь, он настоящий?

— Да, сир.

— Подойди, мальчик.

Я сделал пару осторожных шагов к столу.

— Знаешь, кто я?

— Нет, сэр.

Пожилой мужчина отложил перо и потёр ладони друг об друга, словно озяб. На столе у него лежало много бумаг: подробные перечни, статистические таблицы, страницы с пояснениями.

— Он точно англичанин. Знавал я когда-то такого же… Ты лютеранин, мальчик?

— Кто, сэр?

— Ты вероотступник? Как там вас называют — протестанты?

— Да, сэр.

Усталые глаза блеснули.

— Если останешься здесь, веру придётся сменить. Придётся сменить, Прада.

— Да, сир.

— Ты из западного графства, где я, увы, ни разу не был, но к которому всегда относился с уважением. Вы кельты и близки к ирландцам. Стойкое и несгибаемое племя, верное христианской религии.

— Мы тоже... — начал я и замолк.

— Мы тоже — что?

— Ничего, сэр.

Я понял, что лучше не спорить — это опасно.

— В Англии, — продолжил он, — добрые и праведные люди стонут под гнётом ига. Вполне возможно, Господь направляет нас и даёт силы, и ждать им теперь осталось совсем недолго.

Яркая полоса солнечного света упала на герб Габсбургов на ковре у моих ног. Не об этом ли человеке говорил Рэли в Арвнаке в прошлое Рождество? Об этом тихом, учёном пожилом мужчине, увлечённым своим делом?

— В Англии массовые волнения, — говорил он. — Ох, знаю, мальчик, каждый это признает. Страну сотрясают религиозные распри до такой степени, что многие районы на грани бунта. Также в стране царят мор и другие беды. Это наказание…

— Ваше величество... — начал Прада.

Костяшки пальцев хрустнули.

— Скажи, мальчик, где сейчас Дрейк? Последние годы мы совсем его не видели.

— Вроде живёт неподалёку от Плимута, сэр.

— Верно. Присматривает за его оборонительными сооружениями. Трудится над усовершенствованием системы водоснабжения. Он впал в немилость у королевы. Стареет, как и все мы. Если он явится сюда, ему не поздоровится.

— Да, сэр.

Меня напугали его точные и подробные познания.

— Однако у меня есть сведения, что он по-прежнему жаждет приключений. Мне известно, что королева снова подобрела к нему. Ты знал?

— Нет, сэр.

— Ну что ж, пусть лучше не суётся сюда. Иначе для него это плохо кончится. Наш флот претерпел значительные изменения, и он это сразу заметит.

— Ваше величество, — снова обратился к нему Прада, — те двое мужчин, которые привезли мальчика, сидят в соседней комнате и просят награду за его поимку.

Король взял со стола лист пергамента и подержал в руках — точно такого же цвета.
— Это правда, мальчик, о чём здесь говорят? Что замок обстреляли?

— Да, сэр, — ответил я чуть погодя. — Взрывы вынудили меня выйти из дома. Само собой, я не знаю масштабов причинённого ущерба.

— Поговорим об этом потом. Ваш замок готов обороняться во время вторжения?

— Да, сэр.

— У меня сведения как раз-таки противоположные. Что у твоего отца пренебрежительное отношение к обороне, ведь он продаёт порох и ядра где только можно… Прада, этот мальчик нам пригодится или нет?

— Я думаю, сир, он может быть нам полезен.

Король вертел пергамент в тонких пальцах.

— Тому португальцу дать золотую цепь достойного веса и качества. И наградить его годовым пансионом в полсотни дукатов... А англичанин... ему выдать сто дукатов и какое-нибудь назначение во флот. Он может оказаться полезным и в других отношениях.

— Да, сир.

Король протянул мне руку, кажется, для поцелуя, и тут же отдёрнул. В уголках его губ появились капли слюны.

— Продолжите заниматься этим мальчиком, Прада?

— Да, сир. До тех пор, пока мы сможем извлекать из него пользу.

— Тогда позаботьтесь и о его душе. В таком возрасте курса обучения может оказаться достаточно... Но сделайте всё необходимое.

Прежде чем мы покинули комнату, перо опять заскребло по бумаге.

С Алазаром и Барли я расстался в середине следующей недели.

Какой бы ни была ценность награды, они остались довольны. За золотую цепь, по словам Алазара, ему где угодно могли дать две сотни дукатов. С того дня они потеряли ко мне интерес. Во вторник они должны были передать меня сеньору Праде. Я должен быть там, и живой, вот и всё. Барли всё воскресенье пил.

В понедельник, пока Алазар отсутствовал, Барли привёл женщину и прямо при мне занялся с ней любовью. Я был смущён и напуган, это меня тревожило сильнее, чем что-либо. Меня едва не тошнило от этих объятий, смешков и хрипов, борьбы двух полуголых существ. Тот, кто рос в Арвнаке, не мог совсем ничего не узнать о сексе, но прежде я никогда не видел, как это происходит.

Всё это было частью тех нежных чувств, которые я испытывал к Сью Фарнаби, как другая сторона одной монеты, и словно отравляло то, что я считал честью и красотой. Женщина была тучная, с белой и дряблой плотью, груди тяжёлые и обвисшие, бёдра имели цвет брюшка дохлой рыбы. Парочка не слишком старалась укрыться от моих глаз, и я в конце концов с содроганием отвернулся к окну. Этот час был просто невыносимым из-за того, что хотя часть меня желала забить их насмерть, уничтожить, как мерзких слизней под перевёрнутым камнем, другая часть испытывала любопытство и вожделение.

В тот день я понял, что имеют в виду пуритане, говоря о похоти как о мерзости, о скрытом богохульстве, и о том, что распутство вложено в умы людей самим Сатаной.

И потому во вторник я был рад от них избавиться. Каково бы ни было будущее, я был рад оставить их позади.

Сеньор Андрес Прада жил в маленьком доме на углу той огромной площади с церквями, Пуэрта-дель-Соль. Присматривать за мной назначили молодого человека по имени Родес, говорившего по-английски. Мне выделили комнатку под крышей, в мансарде, к счастью, я ни с кем её не делил. На протяжении первых недель я смотрел в окно, думая: что ж, я смогу сквозь него протиснуться, но поскольку смягчить падение нечем, я неизбежно умру.

Я многому научился у Родеса, мы часто разговаривали. Он улучшал свой английский, я постепенно начинал понимать испанскую речь. Родес был племянником Прады и служил пажом при дворе.

Прада был одним из двух личных секретарей короля. Родес говорил, что и я в своё время тоже стану пажом при дворе. Когда я спрашивал его почему, он пожимал плечами и отвечал, что так решено, зачем возражать? Или я предпочту, чтобы инквизитор выворачивал мои кости?

Большую часть времени Прада проводил во дворце или сопровождал короля в поездках на покаяние в монастырь святого Лоуренса в Эскориал, огромный мавзолей, который король недавно построил для упокоения останков отца на уступе среди горных вершин, в пятидесяти километрах от города. И потому Прада держал для себя лишь небольшой дом. Сеньора Прада была намного моложе супруга, высокая, смуглая и уверенная в себе женщина с экстравагантной манерой одеваться и речью.

В доме жили и две сестры Родеса, Изабелла и Мариана, девушки чуть за двадцать, подражавшие манерам сеньоры Прада. Я думал, что все испанские женщины воспитаны в строгости, сдержанны и скромны. Но эти такими не были. Особенно необузданной речью и внешним видом отличалась младшая, Мариана. Казалось, её не заботили ни приличия, ни общепринятые манеры. Даже отец Рафаэль, священник, который жил вместе с нами, не мог или не желал её приструнить.

Однажды он вызвал меня к себе в комнатку на третьем этаже, напоминавшую одновременно кабинет и келью, и стал задавать вопросы о моих религиозных убеждениях, но его английский слишком хромал, чтобы мы поняли друг друга. Спустя пару часов он дал мне книги на английском, велел их прочесть и изучить за неделю. Вроде его не особо волновала эта обязанность, что стало для меня облегчением. За столом он ел и пил с не меньшим аппетитом, чем остальные, и одет был с иголочки.