Глава первая

Память несоразмерна. Месяцы счастья или страданий могут быть совершенно стертыми и не поддающимися восстановлению, тогда как отдельные минуты или дни задерживаются в голове, будто отобранные кем-то другим, и стойкость воспоминаний не соответствует значимости. Так и мои воспоминаниях о следующем годе. Сложно выделить что-нибудь, ведь память вершит свою работу.

Не было в моей жизни периода бо́льших страданий и озлобленности. Молодой человек лучших душевных качеств, возможно, только бы горевал, но я не из тех, кто с достоинством переносит жизненные испытания. Тяжелее всего мы переживаем, впервые столкнувшись с крахом иллюзий. Но это больше, чем иллюзия. Это была основа моей веры в жизнь. Мое безграничное доверие Сью Фарнаби, наша любовь стали для меня за несколько коротких месяцев тем стержнем, вокруг которого вращалось всё. И вот он сокрушен, нет больше никакой опоры для любви и доброты. Я потерялся, блуждая в потемках своей души, уже лишенный чувствительности от боли, склонный губить все, к чему прикасался.

Многие в Арвнаке поменяли свое отношение ко мне за тот год, и это лишь отражало изменения в моей душе. Я сильно повздорил с Белемусом после его возвращения, мы даже подрались в лесу за домом. Я был неприветлив и груб со своими единокровными братьями и сестрами. Если бы бабушка находилась рядом, то, без сомнения, меня бы снова отправили в Труро, но сырая погода дурно влияла на нее, и большую часть времени она проводила, кашляя в своей комнате.

Тем не менее, с отцом мне жилось лучше. Я уже на несколько дюймов обогнал его в росте, немного окреп и поправился, но все же оставался весьма тощим. Он заставлял меня помогать по дому, в поле или сопровождать его в сомнительных поездках, а мое теперешнее состояние лишь вызывало его ухмылку. Он никогда не интересовался, что со мной происходит, почему вдруг я ополчился на весь мир. Дороти Киллигрю, конечно, пыталась расспрашивать, но я отвечал уклончиво, и вскоре она сдалась.

Вероятно, лучше других меня понимал мистер Киллигрю. Я знаю, что он запретил любые расспросы, когда мы с Белемусом подошли к столу с распухшими и ободранными лицами. С тех пор меня не покидала мысль, хотя тогда я этого еще не осознавал, что отец и сам запутался и с неверием относился к миру, который, по его мнению, был полон врагов. Он рос в то время, когда беззаконие практически приравнивалось к патриотизму, когда вооруженные слуги являлись распространенным средством получения привилегий, когда дома человек добивался своего за счет силы, а при дворе — с помощью взяток.

Но это время прошло. И он увяз в своих и моего деда представлениях о жизни, а редкие попытки освободиться от них только усугубляли ситуацию. Его ловушки для врагов лишь создавали новых. Годольфин был более влиятельным человеком в округе, но никогда не выезжал из своих владений в сопровождении полудюжины вооруженных людей. Как и сэр Реджинальд Мохан, или Гренвилль, Бассет, Боскауэн. У них имелись только отряды, которые они собрали для обороны Англии.

Времена менялись. Отцовский образ жизни имел серьезные и опасные отличия по сравнению с остальными. И он не собирался меняться. Кредиторы давили на него, но его потребность в госпоже Маргарет Джолли оказывалась сильнее. Долги требовали пристального внимания, но когда еще выдастся такая хорошая для соколиной охоты погода. Некоторые его поля оставались не вспаханными из-за нехватки рук в поместье, но он экономил на слугах, чтобы больше тратить на пиры.

Я начал понимать его действия. Изгнание Фарнаби не было случайным. Когда он выезжал собирать арендную плату, то не терпел никаких глупостей, и я был свидетелем трех случаев, когда арендаторов бесцеремонно и беспощадно выселяли. Дважды я участвовал в стычках с судебными приставами, которые пытались изъять имущество. Я начал носить с собой пистолеты и учиться ими пользоваться. Иногда Белемус отправлялся с нами, и тогда мы вместе ехали позади отца.

Отец Белемуса все еще находился в тюрьме, а его земли были конфискованы короной, так что моего друга тоже ничто не сдерживало. После нашей драки мы стали более близкими друзьями и начали предпринимать собственные вылазки.

В конце того лета Белемус влюбился в девушку по имени Сибилла, дочь Отона Кендалла из Пенрина. В этом городе Киллигрю никогда не пользовались популярностью, но мы с Белемусом часто наведывались в таверну «У Кокса», которая находилась недалеко от гавани и рядом с домом Кендаллов. Оттуда Белемус иногда мельком видел Сибиллу, когда она проходила домой или из дома, вскоре он нашел стену, на которую можно было забраться и откуда он мог перешептываться с девушкой через окно ее спальни.

Все это сулило большие неприятности. Местные каменщики и горожане знали, кто мы такие, и наше присутствие их отнюдь не радовало. Отон Кендалл имел вспыльчивый нрав, а его отцом был старый моряк Себастьян Кендалл, одноглазый и с унизанными кольцами пальцами, чей суровый нрав с годами ничуть не смягчился.

Сибилла была стройной черноокой девушкой с длинными черными косами, скорее красивой, чем просто хорошенькой. В ее глазах не было и намека на застенчивость, когда она впервые посмотрела на Белемуса, тут же воспылавшего к ней безудержной страстью.

Должно быть, это произошло в начале сентября. После полудня, сидя в таверне, мы увидели, как девушка вышла из дома одна, с корзинкой, и направилась вверх по холму. Не успела она пройти и дюжины ярдов, как мы последовали за ней. Солнце ярко светило после сильного утреннего дождя, начался отлив, городок опустел, утонув в тепле. Однако пару раз мне почудились в окнах лица людей, поспешно отступавших, когда мы проходили мимо.

В церкви святого Глувиаса, что за узким ручьём, весь день звонили колокола — ради практики, или просто из спортивного интереса.

Вслед за Сибиллой мы дошли до ближайших к городу зарослей, где она остановилась набрать ежевики, на которой ещё сверкали капли дождя. Подтолкнув меня локтем, чтобы оставался на месте, Белемус выдвинулся вперёд, поговорить с девушкой.

К восемнадцати годам он стал сильным и привлекательным молодым человеком. Колет из толстой бычьей кожи с медными пуговицами подчёркивал широкие плечи. Он отрастил короткую чёрную бороду и крошечный клочок усов, которые старательно подстригал, и это смягчало контуры широких губ и плоские щёки. К Сибилле он подошёл с развязным видом уверенного в себе мужчины, изобразил глубокий поклон, отчего длинные волосы рассыпались на ветру. Девушка отвернулась и продолжила собирать ежевику. Разговор шёл негромко, я почти не слышал, о чём они говорили, но Сибилла то и дело прерывала его пронзительным смехом. В церкви, расположенной в нескольких сотнях ярдов вверх по холму за мутным ручьём, колокола звонили всё неистовее и громче, словно в порыве яростного азарта.

Белемус уговаривал Сибиллу прогуляться с ним до холма, возвышавшегося над городом. Вроде невинное приглашение, однако она понимала, что тропинки через орешник узкие и извилистые, так что заблудиться можно в два счёта. Других это не пугало — смелая и дерзкая молодёжь, держась за руки, гуляла там летними вечерами. И тем не менее что-то в её поведении указывало, что рано и поздно она всё равно уступит; пусть не сегодня, но в конце концов настойчивое ухаживание достойно вознаградится.

Наконец, с последним ударом колокола воцарилась звенящая солнечная тишина, нарушаемая лишь криками суетливых чаек, дерущихся за брошенные в грязь отходы, которые унесёт с первым же приливом. Я оглянулся и заметил, как к нам по мощёной улочке приближаются двое. Один прихрамывал и носил на глазу чёрную повязку.

Белемус недовольно зыркнул на меня, когда я приблизился.

— Что такое? Чего пристал?

— Мне-то что, пристанут другие.

— Кто именно?

— Сейчас с тобой прогуляются отец и дед мисс Сибиллы. Они основательно подготовились для ходьбы по холмам и взяли по палке.

Румяные щёки девицы тут же потеряли свой цвет.

— Господи спаси, уходи, Белемус! Прячься вместе с другом. Ну же, быстрее, а я займусь ягодами!

Она отвернулась и стала срывать плоды; зрелые и незрелые — всё посыпалось в корзину.

— Чтобы меня завалить, двоих не хватит, — заявил Белемус, дёргая себя за бороду. — Чёртов старый скупердяй и одноглазый хромуша, а ещё болван. С чего вдруг...

— Ну же, идём, только хуже делаешь девчонке. Уходим, пока есть время.

Я потянул его за собой, однако двое мужчин уже заметили нас. Пока мы двигались по холму, держась на расстоянии, до нас с Сибиллой донёсся рёв Отона Кендалла:

— Эй! Ты! Отброс семейки Киллигрю, а ну-ка, на пару тёплых слов!

Белемус остановился и дотронулся до ножика на поясе.

— На месте Киллигрю я бы очень даже разозлился.

— Считай, что ты тоже Киллигрю, — заявил я.

Мы дождались, когда оба старика приблизятся к девице. До нас оставалось каких-то двадцать ярдов. Солнце, уже растерявшее краски до завтрашнего дня, сверкнуло на трёх золотых кольцах, нанизанных на изуродованные подагрой пальцы старика Себастьяна Кендалла, серьги в ушах подрагивали из-под седого парика. Он с трудом поспевал за сыном.

— Навозный Киллигрю! — крикнул Отон Кендалл и сплюнул. — А ну отойди от моей дочурки!

— А мы и не лезли к ней, старик, — ответил Белемус.

— Поганые блудники! Убирайтесь из Пенрина. Валите обратно в свою навозную кучу на холме. Ещё раз явитесь сюда, выпустим вам кишки.

— Слышь, старик, — спокойно продолжил Белемус, — если я решу выбраться в твой паршивый городишко, то меня не остановят ни ты, ни твои мерзкие дружки.

В этот момент Сибилла опрометчиво сделала какое-то движение, и её папаша размахнулся и влепил ей пощёчину. Девушка с воплем рухнула наземь; чепчик отлетел в одну сторону, корзинка — в другую.