— Молодчина, — съязвил Белемус, — бей своих женщин! Для таких, как вы, это обычное дело!

Старый Себастьян больше не мог сдерживаться и поднялся на холм, потрясая дубинкой, глаза горели жаждой убийства. Отон не отставал. Они бы тут же раскроили нам черепа, если бы добрались до нас, так что мы повернулись и полезли на холм.

И тут остановились. Из церкви вышло восемь звонарей, и пока мы и Кендаллы бросали друг другу оскорбления, окружили нас. Оружия у них в руках не было, в отличие от Кендаллов, но четверо или пятеро подняли с земли камни.

— Держи их, парни! — крикнул Отон. — Зададим им жару на этот раз!

Камень угодил мне в плечо. Позади нас двое стариков уже дышали нам в спину. Мы ринулись вверх по холму прямо на двоих, преграждавших нам путь домой. Ещё один камень попал мне в затылок, и град ударов посыпался на Белемуса. Увидев нас с ножами наготове, оба попятились. Когда мы прошли мимо, один огрел Белемуса палкой по голени. Тот чуть не упал, но я вовремя ухватил его за руку, и мы прорвались.

Мы всё бежали, но расстояние между нами и преследователями никак не сокращалось. Оставалось две мили до ограждения, однако всякий раз, когда мы думали, что оторвались, нас настигал очередной град камней.

Когда мы добрались до ворот Арвнака и крики с воплями преследователей наконец стихли, я насчитал у себя порядка десяти ушибов, а ещё кровоточил затылок. Белемус прислонился к воротам, чтобы отдышаться, осклабился и выговорил:

— Мерзавцы думают, что выгнали нас.

— И добились этого с успехом.

— Ничего, дорогой Моган, мы скоро вернёмся.

— Что ж, — ответил я, — хоть мне и не по душе твоя интрижка, но всё-таки поделись, что ты задумал.

Тем же вечером мы вернулись в сопровождении шести вооружённых слуг. Шли по главной мощёной улочке. Обитатели домов наблюдали за нами с возмущением, матери зазывали детей внутрь, но никто не мешал нам на пути. Мы вошли в таверну «У Кокса» и просидели там около часа за выпивкой. Затем Белемус вышел и постучал в дверь Кендаллов. Окна были закрыты, и никто не отозвался. Белемус хотел взломать дверь, но я отговорил его: это только отвратит Сибиллу от него, потому что девица получит от родителей очередной нагоняй. Поэтому мы убрались прочь.

Таким образом интрижка продлилась ещё две-три недели. Мы снова стали захаживать в таверну, хотя и с рапирой на поясе. Иногда Белемус мог перекинуться словечком с девицей, но её охраняли. И как-то раз, когда с наступлением темноты мы покидали таверну, нас опять забросали камнями.

— Этих крыс следует проучить, — сказал Белемус.

Той же ночью мы вернулись и вломились в церковь. Я забрался на колокольню и подрезал четыре каната, оставив колокола болтаться на одной нити. Некоторые, скорее всего, свалятся на звонарей во время следующей репетиции.

Мы обрызгали известью стены, выбросили скамьи и стулья в грязь у реки, а в саму церковь загнали стало овец, которое тут же и заперли. Потом вырыли перед дверью яму и ушли домой.

Случился скандал, но никто не мог обвинить в нём семейство Киллигрю. Мы продолжали дважды в неделю посещать Пенрин, и временами Белемусу удавалось перекинуться словечком с Сибиллой, но чаще нет. Потом мы как-то случайно встретились с ней на мосту святого Томаса, и всё сложилось. Белемус вернулся домой ликующим, однако сначала не стал удовлетворять моё любопытство. Два дня спустя он снял отдельную комнату в таверне Кокса, и там провёл ночь. Тогда я понял, что «это» случилось, не знал только как. Когда мы в следующий раз шли вдвоём, Белемус показал мне окно своей съёмной комнаты. Оно оказалось прямо напротив окна Сибиллы. Два здания разделяла высокая стена, но на уровне окон ею можно было воспользоваться как ступенькой.

Он три недели снимал у Кокса ту комнату и продал пару колец, чтобы платить за неё. Отсутствие Белемуса в Арвнаке незамеченным не осталось, но ему было восемнадцать — считалось, что он сам способен о себе позаботиться.

Потом он однажды не пришёл помочь с жатвой, и, поскольку это был первый погожий день за неделю, отец рассердился. Вернувшись после полудня в свою комнату, я обнаружил лежащего на кровати Белемуса.

— А, Моган, — произнёс он. — Я тут попал в небольшую переделку...

Он шевельнулся, и я увидел, что постель пропитана кровью.

В лесу, по пути из городка домой, его остановили двое. Под рёбрами у Белемуса зияла рана, на голове багровый порез. Людей этих он не узнал, да, можно сказать, и не видел, был брошен в лесу умирать, и очнулся, только когда солнце уже высоко поднялось. Тогда он поплёлся вниз, к «Грошовой пивной», и Пол Гвитер привёз его домой на телеге.

Белемус ослаб от потери крови, и нож вошёл глубоко, но изо рта кровь не шла, и я решил, что ранен он не смертельно.

В Арвнаке имелись наготове примитивные средства для лечения таких ран, но я вспомнил, что говорила мне Кэтрин Футмаркер, и сперва обработал раны крепким раствором соли, чем вызвал большое недовольство Белемуса, а потом сделал перевязку, надеясь на лучшее.

Белемус попросил не рассказывать моему отцу, так что я спустился к обеду и сочинил историю, якобы Белемус решил один день погостить у Аранделлов; но я понимал, что обман скоро раскроется, поскольку очень многие слуги знали тайну. Белемус переночевал у меня в комнате. Я расположился спать на полу, а Джон примостился рядом. У Белемуса начался жар, но вся его ругань и бред звучали вполне связно и касались того, что Сибилла будет его ждать, а он не придёт.

На другой день он хоть и с трудом передвигался, однако каким-то чудом спустился на обед, сказав, что упал с лошади. Само собой, возможность увидеть Сибиллу теперь откладывалась как минимум на неделю. Я сказал, мол, не переживай, я сам схожу и объясню ей.

— Сходи, когда стемнеет, — посоветовал он. — И возьми с собой Длинного Питера. Ему нет равных, когда дело доходит до засады или потасовки в таверне.

— Белемус, ты любишь Сибиллу?

Он вытаращился на меня.

— Естественно. Да я землю готов целовать, по которой она ступает. Она похожа на Фисбу, гуляющую по лесной поляне! Она так красива, что у меня от одного взгляда на неё дыхание перехватывает...

— Да-да, понятно. А она тебя любит?

— Матерь Божья, как ты можешь в этом сомневаться? Ты что, считаешь её шлюхой? Думаешь, она бы отдалась мне, если бы не любила...

— И ты женишься на ней?

Белемус покусывал усы нижними зубами.

— Вполне возможно, Моган. Очень даже вероятно. Но пока мой отец сидит в тюрьме, на мой брак очень даже рассчитывают. У меня нет такой свободы, как у тебя. Но я бы хотел жениться на ней, конечно, хотел бы.

— У неё нет денег и положения. Подумай об этом.

— Ох… Рано думать, ведь пока мы молоды. Я люблю её, она любит меня, сейчас только это имеет значение. Если у нас что-нибудь пойдёт не так, я женюсь на ней, уж поверь. Ты всегда смотришь на всё с мрачной стороны.

Я мягко похлопал его по здоровому плечу и сказал:

— Вот теперь мне всё ясно. Я передам ей от тебя сообщение и твой привет.

Ночи стали длиннее, и после ужина совсем стемнело. Длинного Питера я не стал звать с собой, решил, что он может мне помешать.

Я добрался до Пенрина, в таверну Кокса. В пивном зале сидело лишь четверо посетителей — безобидные рыбаки, не задиры и не лизоблюды. Я взял пинту лёгкого пива. У Кокса был забористый эль, но дела сегодня требовали ясности ума. Спустя час я попросил комнату, которую занимал мой кузен Белемус. На меня косились, но провели в крошечную комнатушку с такими низкими балками, что и не выпрямиться. Окно уже было закрыто ставнями, мальчишка-подавальщик, который показывал путь, поставил свечу на сундук у двери и поспешно ушёл.

Я накинул на дверь грубый крюк, расстегнул пояс и вместе с клинком положил на кровать, а рядом оставил и свой кожаный колет. Картина была в точности, как описал Белемус — прикрытое ставнями окошко напротив, а между домами стена, доходившая до подоконника.

В такое время большинство людей уже спят, однако сквозь ставни окна напротив пробивалась полоска света. Внизу всё было темно и тихо. Я опустил свечу на пол, чтобы полностью затенить окно, потом вылез наружу, ступил на стену и перенёс вес так, чтобы не прислоняться к стене таверны, а потянуться вперёд, к стене дома Кендаллов. Потом тихо постучал.

Свет в окне погас. Теперь вокруг была непроглядная темнота, лишь в моей комнате чуть заметен отблеск свечи.

Ставни открылись, я увидел руку и качнулся вперёд. Спустя мгновение меня держали не одна, а обе руки. Я обнял Сибиллу, одетую только в ночной халат, и после недолгой приятной возни в темноте нащупал её лицо и поцеловал.

Она начала кричать, но мои пальцы у неё на губах и её собственная сообразительность быстро заглушили крик.

— Не бойся. У меня не было времени отрастить бороду.

— Моган! Так это ты! Где Белемус?

— В постели, с ножевой раной под рёбрами, которую получил, когда на него напали в лесу. Нас не услышат?

Она выглянула наружу.

— Нет... нет, если говорить шёпотом. Божечки-кошечки, как ты меня напугал! Он сильно ранен?

— Не очень, но ещё несколько дней полежит. На него напал кто-то из ваших?

— Откуда мне знать? Им про нас неизвестно...

— Они не могли не пронюхать, что Белемус всё ходит в таверну, даже если насчёт комнаты Кокс держал рот на замке.

— А почему... почему ты пришёл?

— Передать весточку от Белемуса. Можешь зажечь свет? Тут тьма кромешная.

Сибилла подошла к шкафу и раскрыла дверцу, как бы указывая, что не потушила тускло горевшую свечу, а только спрятала её внутри. Она выглядела мило в тонкой сорочке, с длинными тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам.

— Давай сюда послание.

Заметив, куда я таращусь, она взяла накидку и завернулась в неё.

— Я его уже передал: он ранен и не может прийти. Шлёт тебе привет.

— А также шлёт своего друга. Это он велел тебе взобраться сюда и вольно вести себя?

— А как ещё я мог тебе сообщить?