Глава первая

Жизнь порой подобна фазам Луны: человек пребывает в глубокой тени, не ожидая перемен, лишенный корней и мотивов, но в течение дня тень исчезает, и он вздрагивает и оживает под незамутненными лучами нового солнца.

Переехав к Уолтеру Рэли, я смог хотя бы отчасти забыть свои печальные и тщетные переживания по поводу Сью. После жизни в поместье Арвнак новая обстановка казалась такой же непривычной, как и в доме де Прады в Мадриде. Арвнак постоянно навещали важные персоны, и неприхотливый быт украшался незамысловатой культурной жизнью, подобно тому, как тонкая скатерть скрывает под собой грубый деревянный стол. Но то была поверхностная и декоративная культура, ей не придавали особого значения. В Шерборне бытовые тяготы так же давали о себе знать и были не менее ощутимы, но здесь культурная жизнь не подчинялась суетным потребностям, и впервые на передний план выходили умственные способности людей. Разум мой раскрылся навстречу новому миру, такому же яркому и неизведанному, как земли Гвианы или Виргинии.

Здесь имелись книги о чем угодно: от астрологии до описания военных кампаний, от ботаники до греческой истории, от химии и алхимических экспериментов до поэзии и философских размышлений.

Книги не просто выстроились вдоль стен одной комнаты, они заполнили весь дом, лежали открытыми на столах и стульях, бросались там, где их последний раз читали и где их было легче всего найти. Помимо книг тут еще было множество глобусов и карт, музыкальных инструментов, картин и бюстов, старых пергаментов и ярких гобеленов, ящиков и столов, сделанных из странно пахнущего пряностями дерева.

Дом Рэли был построен совсем недавно, и они только в него переехали. В отличие от низенького Арвнака, этот дом тянулся ввысь к небу, поддерживаемый четырьмя стройными башенками по углам. Ни на одном этаже не было просторно, но все пять в целом, давали гораздо больше простора, чем казалось на первый взгляд.

Кухни располагались в подвале. Над ними находилась великолепная голубая столовая, а ее высокие окна с каменным переплетом выходили на формальный сад, обнесенный стеной, и конюшню. Встроенные в эту комнату башенки напоминали пару ушей, а в двух других были лестницы. От столовой отходил узкий, но красивый коридор в две комнаты поменьше.

Следующий этаж занимала зеленая гостиная с гербом Рэли, с пятью ромбами на щите — на потолке и над широким камином. Позади находился кабинет Рэли и дамская комната с гардеробной и уборной. Наверху — спальня Рэли, но здесь башенки стали отдельными комнатами, а позади на этом этаже было две гостевые комнаты, одну из которых теперь отдали маленькому Уолту и его няне. На четвертом этаже располагались главные гостевые покои, а над ними — маленькие комнатки, в которых спали и жили домашние слуги.

Свободного места тут было немного, у Рэли постоянно кто-то останавливался, и не родственники или случайные гости, как в Арнваке, а посетители, которые приезжали к сэру Уолтеру обсудить с ним какие-нибудь математические, теологические или политические вопросы. За разговорами они просиживали до поздней ночи и всегда уходили далеко от первоначальной темы.

Я насчитал примерно с дюжину гостей, навещавших его постоянно — их я успел хорошо узнать. Некоторые из особо близких друзей оставались сразу на несколько недель и становились неотъемлемой частью семьи и её интеллектуальной жизни. Например, такие близкие друзья, как поэт Джордж Чапмен, астроном Томас Хэрриот, вольнодумец Мэтью Ройдон, алхимик граф Нортумберлендский, королевский астролог доктор Ди и, конечно же, Лоуренс Кемис, выпускник Оксфорда и математик, а также самый близкий друг Рэли среди присутствующих.

Леди Рэли была высокая, светловолосая и голубоглазая женщина примерно тридцати лет, с тонкой шеей и едва заметной улыбкой. Пусть в этот дом приходило немало красавиц, но я ни разу не видел, чтобы сэр Уолтер взглянул хотя бы на одну из них с тем интересом, который бы сразу выдал в нём бывшего любовника. Леди Рэли была идеальной хозяйкой для него, в любое время спокойно принимала гостей. Иногда она присутствовала на жарких спорах, чуть склоняла голову, не принимая участия, однако своим молчаливым присутствием удерживала от откровенной ссоры; иногда вставала и уходила по семейным делам или справиться о малыше Уолте, и от этого беседа сразу теряла свою живость.

Однако она не вступала в дискуссию, и, как мне показалось, в большинстве случаев для её понимания разговор становился слишком сложным. А сэр Уолтер как раз-таки в большинстве случаев любил углубляться в тему. И жена терялась в дебрях его буйной фантазии. Ей не хватало проницательности, чего нельзя сказать о рассудительности, и я наблюдал за тем, как она разумно подмечала, с какими именно трудностями он столкнётся. Когда она выступала против его плана или его точки зрения, он не принимал её мнение во внимание.

Оба души не чаяли в сыне, которому почти исполнилось два, жизнерадостном и энергичном ребёнке. Их жизнь можно было бы назвать идиллической. Их любовь друг к другу была очевидна. Великолепное поместье в четыреста пятьдесят акров, с лесами и дикими животными, привлекло бы любого приверженца сельской жизни. Рэли разводил лошадей, его соколы считались лучшими в Дорсете, он высаживал кустарники и деревья, вкладывая всю душу в культивирование и облагораживание своей земли. Кроме того, он собрал вокруг себя что-то вроде открытого двора, куда входили не аристократы и напудренные щёголи из Вестминстера, а сливки интеллектуального и культурного общества.

Однако в этой идиллии скрывалась своя червоточина. Сэр Уолтер по-прежнему был отлучён от королевского двора, его служба в должности капитана королевской гвардии приостановлена, он был лишён власти. Как я вскоре понял, наряду с блестящим интеллектом и возвышенным воображением, сэр Уолтер имел и мучительные амбиции по поводу возвращения милости королевы.

В мои первые месяцы пребывания в доме Рэли добавилась новая горечь от приёма, с каким были встречены его гвианские похождения. Королеву они не впечатлили, и она по-прежнему не желала видеть Рэли. Сесил был холоден и недоброжелателен, интересуясь лишь прибылью, которую сэр Уолтер должен был извлечь из вложенных в предприятие денег. Говард, будучи моряком, высказывался на сей счёт ещё более откровенно, называя Рэли глупцом, который погнался за сказочными золотыми копями в то время, как в открытом море уже добытое золото только и ждёт, чтобы кто-то смелый его захватил.

Но худшее было ещё впереди. Распространились слухи — никто не знал их источника, но Кемис предполагал, что от Бэконов — будто сэр Уолтер, человек действия в юные годы, но слишком давно ставший придворным, привязанным к королеве, предпочёл не отправляться лично в экспедицию, связанную с такими трудностями и опасностями, и в итоге даже не сопровождал её, а провёл это лето у своей корнуольской родни, Киллигрю, и присоединился к кораблям экспедиции в устье Фала, по их возвращении.

Я помню вечер, когда возвратившийся из Вестминстера сэр Уолтер впервые рассказывал эту историю своей жене, Карью Рэли, Лоуренсу Кемису и Артуру Трумортону, брату леди Рэли. Сэр Уолтер имел весьма сдержанный нрав, но сейчас побелел от гнева, и кожа его выглядела более болезненной, чем обычно. Однако ни Кемис, ни Трумортон, оказывавший большую поддержку зятю, вели себя еще менее сдержанно. Гнев лился с их губ, как лава из жерла вулкана. Карью Рэли, старший брат сэра Уолтера, выказывал бОльшую рассудительность и спокойствие.

— Глупейшая из глупых историй, — объявил он, — всё это легко опровергнуть. А клевета опасна только тогда, когда её нельзя отрицать. У нас есть сто человек, готовых клятвенно подтвердить, где сэр Уолтер провёл это лето.

— Мои сто человек — в Портсмуте и Уэймуте, и рассеяны по западным графствам. Поклёп причинит свой вред в Гринвиче и Вестминстере. А в этих местах те, кто имеет влияние и готов за меня вступиться — мои родственники или друзья, им могут и не поверить.

— Я удивлена, что Роберт Сесил не замолвил за тебя слово, — произнесла леди Рэли. — Я написала ему, едва услышала, что ты вернулся. Никто так не близок к королеве, как он.

— А, Сесил, — презрительно отозвался Артур Трумортон, — ты чересчур полагаешься на его порядочность. Его волнует только собственное благополучие, а друзья пусть хоть вешаются.

— Ты не прав, Артур, — оборвал его Рэли. — Роберт Сесил наш друг и всегда им останется. Однако его положение неустойчиво, и королева всё ещё предпочитает Эссекса. В любом случае, он мог лишь предложить моё дело её величеству, но подтвердить моё местонахождение ему нечем, у него тут есть лишь моё слово.

— А твоего слова недостаточно! — взорвался гневом Кемис. — Вот что я не в силах принять. Они даже посчитали возможным усомниться во всём путешествии, утверждая, что мы подобрали сына Топиавари на Варварийском берегу. Просто поразительно наблюдать, до чего может дойти злонравие!

— Уолтер, у тебя сохранились записи и дневники, — напомнила леди Рэли. — Так почему бы не отправить их королеве или же Сесилу и попросить изучить и предать огласке? Ведь невозможно подделать такие страницы, со следами пальцев и отметинами, полученными в пути.

Рэли выбил незажжённую трубку.

— Благословенный Боже, Бесс, я думаю, это идея! Но я могу её усовершенствовать — нашу историю лучше записать и опубликовать не как дневники, а как серьёзный отчёт обо всём, что мы видел и что делали. И если они станут притворяться, что верят, будто я способен был выдумать все чудеса этого путешествия, то лишь повредят себе, выставляя самих себя дураками!

— Но даже тогда это не принесёт нам успеха, если не дойдёт до королевы, — проворчал его брат. — Всегда найдутся завистники, готовые убрать с ее глаз наш отчёт.