— Не может быть, чтобы она его не прочла! — сэр Уолтер порывисто поднялся и прошёл на длинных ногах по просторной, освещённой свечами зелёной гостиной. Он казался выше своего роста, и пламя свечей исчерчивало его лицо резкими тенями. — Проблема не в том, как доставить отчёт королеве, а в том, насколько быстро он может быть ей доставлен. Если я полностью подготовлю его к весне, дело может быть улажено до конца года.

— Я тебе помогу, Уолтер, — сказал Кемис. — И у нас должна быть хорошая карта и научные данные. А Джон Шелбери свободен?

— Нет, он в Ислингтоне с моим поручением, не вернётся ещё две недели. Если...

— Этот мальчик умеет писать?

Сэр Уолтер бросил на меня холодный взгляд.

— Для того он сюда и взят.

— И его писанину можно прочесть?

— Ты уже читал — в письмах, и без затруднений.

— Испытайте меня, — сказал я.

— Так и сделаем. — Сэр Уолтер как раз подошёл к жене и теперь нежно обнял её за плечи. — И сегодня же вечером.

— Этим вечером! — ахнула леди Рэли. — Ну нет. Ты весь день в делах. Ужин ждёт.

— Я съем лёгкий ужин и выпью стакан канарского в своей комнате. Как и Лоуренс. Как и этот мальчик. Нам сейчас нельзя терять время понапрасну.

Обычно я ночевал не в этом доме, а в маленьком замке на другом берегу ручья, где сначала жил сам Уолтер Рэли, когда четыре года назад ему было даровано это поместье, а теперь помещалась работавшая вне дома прислуга и куда слуги гостей при необходимости. Однако в течение тех нескольких недель, за которые был написан отчёт о путешествии, я спал на кушетке в прихожей кабинета мистера Рэли и слишком редко видел эту кушетку.

В спокойные времена сэр Уолтер отходил ко сну в полночь и поднимался в пять, неизменно бодрый и энергичный. Но те дни были далеко не спокойными, и пока составлялся отчёт о его гвианских приключениях, выносливость сэра Уолтера казалась нам безграничной, того же он ожидал и от нас. В основном, я помню долгие часы с занемевшими конечностями и резью в глазах, проведённые за копированием или составлением записей, затачиванием перьев для сэра Уолтера или в ожидании очередных инструкций, стоя у его локтя.

Всё делалось в лихорадочном вдохновении, но несмотря на это, многие страницы переписывались по два раза и более. Я помню прекрасный день в конце октября, когда мы работали с шести до двенадцати, а потом прервались на обед и отдых. В замке у меня оставались кое-какие личные вещи, и после жаркого полудня я поспешил за ними.

Вдоль ущелья между двух домов тянулся ручей, где водилась форель, и в самой верхней его части, в роще, сэр Уолтер соорудил запруду, и у него получился пруд, где летом плавала семья сэра Рэли и их гости, а иногда и прислуга в определённое время. Над самой низкой частью ручья простирался старый каменный мост, по которому проходила дорога на Лондон вдоль ограждения поместья. Здесь же возвышалось большое каменное сиденье под древним скальным дубом, где любил сидеть Рэли; там он нынче днём и расположился, и поманил меня к себе. Я заметил, что он захватил с собой чернильницу и листки бумаги.

— Отсюда открывается прекрасный вид, — указал он, когда я взобрался к нему. — Мне хорошо видно ручей или пузырьки, что выпускает форель. Я смотрю на крепость и вспоминаю о прошлом Англии или перевожу взгляд на свой дом, который сыграет важную роль в будущем страны, надеюсь на это. А что касается настоящего. — Он взглянул на ограждение. — Оно проходит то верхом на лошади, то в экипаже, запряжённом четвёркой лошадей, и при желании я даже поприветствую его! Всё здесь располагает к размышлениям.

— Вы написали что-то ещё, сэр? — спросил я, глядя на листы в его руках.

— Переделал пару страниц. Послеобеденный отдых дарит мне свежий взгляд.

— А моему отцу он обычно дарит сон.

— Неизбежное явление в преклонном возрасте... Хотя твой отец и ненамного старше меня. Вот, взгляни. Скажи, что думаешь.

Я присел на корточки у стены и прочёл страницу, которую он передал. В ней описывался день, когда они почти достигли пределов своей выносливости.

— Когда мы добрались до первых холмов равнин, примыкающих к реке, то узрели чудесный источник, сбегающий с Карони. С той горы виднелась река, и она расходилась на три рукава, что тянулись примерно на двадцать миль, а вдалеке открывался вид на десять или двадцать водопадов, один выше другого, подобно церковной башне, ниспадавших с таким неистовством, что брызги воды по шуму напоминали ливень с небес; мы даже сперва приняли эти брызги за дым, что поднимается над огромным городом. Что касается меня, то я решил не ходить туда, поскольку пешеход из меня никудышный, но остальные твёрдо настроились пройти близ непривычной шумящей воды, так что меня уговорили, и потихоньку мы добрались до соседней долины, где и разглядели это всё вблизи. В жизни не видел более прекрасной страны и таких ярких панорам. Разделяясь холмами на рукава, река петляла по бескрайней первозданной степи. Зелёная трава и песчаный грунт позволяли комфортно передвигаться верхом и пешком. По тропинкам бродили олени, и ближе к вечеру на тысячи всевозможных ладов пели птицы; по речным берегам, раскрашенным малиновым и алым цветом, маячили журавли и белые цапли, восточный ветерок приносил с собой свежесть, и любой попавший под ноги камень казался нам золотом или серебром.

На мгновение благозвучная проза унесла меня в описанный мир.

— Перепиши-ка вот это.

— Хорошо, сэр.

— Хочешь что-то предложить? — резко спросил он, заметив, похоже, мои колебания.

— О нет, сэр... Только, может быть... если позволите — мне кажется, в предыдущей редакции последняя строка была удачнее.

— Что? Прочти мне её!

— Сэр, прежде вы заканчивали фразу так: «и каждый камень, на который мы ступали, окружали трава и причудливые цветы». Мне кажется, она лучше сочетается с остальным текстом, нежели: «и любой попавший под ноги камень казался нам золотом или серебром».

— Сначала поживи с моё, а потом будешь советовать.

— Вы правы, сэр. Значит, теперь так записывать?

— Погоди. Сядь.

Я уселся и замер в ожидании.

— Возможно, Киллигрю, интересам стиля лучше бы послужили нежные обороты первой концовки. Но тебе следует учиться, чтобы понять: порой необходимо добиться иных целей. Это не просто дневниковая запись приключений ради блага империи. Это инструмент убеждения, и потому приходится взвешивать красоту редких цветов против земных сокровищ, ценность звучной формулировки против музыкального звона монет, и в таком деле красота уступает. — Он взял у меня листок и перечитал. — Нет, я думаю, новая концовка неплоха. В ней имеется стиль другого рода. С ней фраза заканчивается на высокой ноте, а не бессильно угасает. Мне не к чему придраться.

— Очень хорошо, сэр.

— Одно не очень хорошо, Киллигрю — упрямство, с каким ты отказываешься признать ошибку, когда цель достигнута. Серьёзная ошибка для секретаря.

— Да, сэр.

— Даже когда вопреки мнению тех, кто превосходит тебя, ты продолжаешь придерживаться своего мнения, оставь его при себе, и не выставляй напоказ, как флаг, прибитый к мачте тонущего корабля.

— Простите, сэр.

— Твой отец считал тебя сущим наказанием?

— Не думаю, сэр.

— А мне говорил, что да. И даже здесь я то и дело замечаю в тебе проявления мятежного духа. У тебя есть девушка?

— Нет, сэр.

— А в Корнуолле была?

Я сомневался, не зная, известно ли ему что-нибудь.

— Была, но я потерял её, сэр.

— Скончалась?

— Нет. Вышла за другого.

Сэр Уолтер отвернулся, чтобы взглянуть поверх стены на дорогу, но там ехала всего лишь запряжённая парой волов телега, старик-возница склонился вперёд, свесив голову с остатками седых волос и сжимая кнут двумя руками, как лук.

— Нельзя быть чересчур молодым для мятежника, но скверно в таком раннем возрасте чересчур зависеть от женщин. В семнадцать они для тебя должны быть либо забавой, либо ступенью к успеху.

— Как вы и сказали, сэр, я недостаточно образован.

Он бросил на меня оценивающий взгляд.

— Признание тобой этого факта, мальчик, стало бы более убедительным, если бы ты проявлял при этом ещё и смирение. То, как ты говоришь, подтверждает, что ты считаешь своё невежество выше моих премудростей.

Я не знал, что ответить, и потому промолчал.

— Я сам не всегда умел остановиться и дать мудрый совет себе самому, — сказал он. — Иначе не оказался бы здесь, и не был бы вынужден длинно и утомительно объясняться при помощи пера и бумаги там, где хватило бы короткой личной аудиенции.

Я поднял оброненный им лист бумаги.

— На самом деле, Моган, эти записи есть моё послание к королеве, которая по-прежнему не жалует меня из-за того, что я вступил в брак. Но я очень любил её, и как королеву люблю по сей день. За годы близкого знакомства я не только по достоинству оценил её выдающиеся качества, но и узнал о её слабостях. Не много я встречал женщин, столь же слабых перед блеском золота. А теперь забирай эти бумаги и перепиши всё как следует. Не люблю, когда мой секретарь начинает задирать нос.

Когда рукопись была готова, Рэли взял её с собой и отправился в Лондон на поиски издателя, которому, по словам автора, предстояло выпустить записи в свет до Нового года. В эти месяцы сэр Уолтер то и дело ездил в Дарем-хаус в компании Кемиса и Карью Рэли, но меня он обыкновенно не брал с собой. Лишь раз я отправился с ним в трёхдневную поездку. Тогда я понял, какое положение он всё ещё занимает в Лондоне.

На второй день у меня выдалось свободное время, и вместе с молодым юристом, остановившимся в Дарем-хаусе, мы отправились на представление в театр «Блэкфрайерс». Там ставили греческую пьесу на английском языке. Она называлась «Эдип», и главным её героем был юноша, который вступил в кровосмесительную связь со своей матерью, убил собственного отца и узнал, кем они являлись, только когда было уже слишком поздно. Пьеса произвела на меня глубокое впечатление. Отчасти это объяснялось тем, что я впервые побывал в театре, однако больше всего меня потряс сам сюжет представления. Казалось, эта история открыла мне что-то, всегда хранившееся в глубинах моего подсознания, но остававшееся для меня недоступным.