Хожу по перрону между носилками с ранеными. Перрон — как после крупного снегопада — белым белехонек. Кругом сплошь носилки, покрытые свежими простынями.

И вдруг снова свист бомб, взлетающие в небо вагоны.

Бреду на край перрона, где лежит после Волкова (его отправили домой на поправку) мой новый приятель летчик Фатун. Смотрю на часы. Семь вечера. «Пунктуальные фрицы!» И опять, сволочи, бьют по раненым!

Глаза Фатуна — угольки с антрацитовым блеском — беспокойно шарят по небу.

— Столкни меня, Витя! — обращается он ко мне.

— Куда?

— Под перрон.

— Зачем? Ты же убьешься.

— Не убьюсь. Помнишь, рассказывал, до войны так же, как ты, вратарем за свой полк стоял. Толкай посмелее! За перроном, как за моей «чайкой», как за бронированной стенкой.

Мне ничего не оставалось сделать, как столкнуть с трехметровой высоты носилки и, поддерживая руками, спустить на них раненого.

— Ищи, бомбоубежище, Витя! — крикнул Фатун. — Видишь, осколки метелят. Добьют наших, гады, добьют! Шкандыбай побыстрее, Витя!

В санитарный поезд погрузили всего половину обитателей курского госпиталя, остальных свезли на братское кладбище. У меня засочилась рана. Главврач отобрал костыли и строго заметил Фаине;

— Говорил же я вам, что рано ему маршировать разрешили… Подумаешь, летчик, здоровье отменное… Теперь пусть лежит, без моего разрешения ни шага!

Поезд медленно, будто крадучись, ползет на восток. Я лежу на нижней подвесной койке. Приспособив подушку под спину, достаю свой походный дневник, беру карандаш.

«Дорогая мама! — старательно вывожу я на листке из блокнота.— Ты пишешь, что Леню после института тоже призвали на фронт. Мне очень интересно: кем и куда? Не расстраивайся. Не одному же мне из семьи драться с фашистами? Пусть повоюет и старший. Вместе мы, быстрее добудем победу. Поезд мой проходит мимо Воронежа. Да что за напасть! Врач не разрешает подниматься с постели, а мне так хочется взглянуть на наш город хотя бы из окон вагона.

Скучаю по тебе, папе, Гале, как ни странно, по стадиону, по нашей ласковой речке Тихой, и почему-то хочется еще хотя бы разок взглянуть на Надю. Она тебе пишет, мама? Где Надя, что с ней? Этот вопрос меня очень волнует. Я же видел ее всего один раз, а мне кажется — знаю целую вечность. Когда привезут на место (а где оно — одному аллаху известно), я сразу же сообщу тебе адрес. А ты сообщи мне адрес Нади. За меня не волнуйся. Помнишь, мне гадала цыганка, что я завороженный? Вернусь к тебе только с победой.

Целую всех. Ваш Виктор».

— Ну, Фая, ну, Фаечка! Миленькая моя, дорогая! Прошу тебя слезно: принеси костыли. Я только до тамбура…

— Не унижайтесь, больной, — ломает шнурки темных бровей пышноволосая девушка. — Вы гангрену хотите нажить? Врач приказал…

— Так ведь это же мой родной город, Фаина…

— Увидите еще, надоест.

После длительной остановки наш поезд, словно отдохнувший рысак, побежал в два раза быстрее. Колеса отбивали бодрую дробь, под ее мелодию я наконец-то крепко заснул.

Абакан нас встретил не потревоженным войною уютом, сердечным теплом горожан, ласковыми улыбками и заботливыми руками медиков. В палату, чистенькую и опрятную, поместили меня, Фатуна и четверых выздоравливающих пехотинцев. По вечерам в темноте мы рассказывали друг другу «истории своих болезней».

— Витек, скильки ти фрицев в дубовину загнав? — спросил меня лысоватый, сутулый, с длинными руками солдат-гигант с Черниговщины.

— Два «мессершмитта» загробил. Это уж точно — в штабных документах записано… Честно говорю. Грицко, я еще ни одного фашиста в лицо не видел.

— А нашим-то хлопцам чуток подмогнул? Пехоте?

— Приходилось. Танковые колонны бомбил.

Вместе с пожелтевшими листьями клена, притихшего возле окна, улетали в даль прошлого похожие друг на друга дни госпитальной жизни. Грицко выписали в часть, мы проводили его по-братски. Нам с Фатуном, двум хромоножкам, разрешили ходить с самодельными тросточками. Врач прописал в качестве лечебной гимнастики два часа в сутки играть в теннис. Когда-то в Воронеже сестра брала меня партнером на корт медицинского института. Фатун взял ракетку впервые. У него была раздроблена пятка, правой ногой он ступал только на пальцы, моя левая не догибалась на целую четверть. Я сильно хромал, но играть мне все-таки было много легче, чем заведомо обреченному на инвалидность партнёру. И потому, наверное, я постоянно выигрывал. Горячая азиатская кровь Фатуна кипела, как лава, черные в косом разрезе глаза метались из стороны в сторону, излучая досаду, обиду и гнев.

— Эй, Фатун! — азартно кричу я. — Держи левую бровку!

Фатун едва успевает подставить ракетку, мяч улетает за поле.

— Вот черт! Мать твою… бог любил! — падая на колено, Фатун запускает в меня ракетку. Я ловлю ее на лету, вежливо возвращаю хозяину.

— Это, Фатун, не по правилам.

Фатун был добр, ласков и предан в дружбе, и мне стало его жаль. Я стал специально ему проигрывать, сводя жаркие битвы на ничейный счет. Теперь мой «противник» стал ко мне еще душевнее и внимательнее.

Фатун уже дважды ходил на комиссию, просился в свой истребительский полк. Врачи, не желая обидеть летчика, сказать ему прямо, что он отлетался и скоро должен быть списан «по чистой», тянули с ответом. В третий раз мы с другом попали на комиссию вместе. Заметив легкую хромоту (нога не догибалась теперь только на семь сантиметров) и дрожь в пальцах (я не мог самостоятельно сделать даже самокрутку), врачи обещали выписать в часть через две-три недели. Фатуну приказали через пятидневку собираться домой.

Я видел, как лицо его стало мертвенно-бледным, глаза повлажнели, судорожно дернулись губы.

— Не имеете права! — задрожал его голос. — Я должен летать! Меня государство учило, Родина! Я должен ей отплатить!

— Ты уже отплатил ей, Ардымов, сполна отплатил, — утешала его седовласая женщина — старший хирург госпиталя. — Без пятки летать нельзя. Ни один полковой врач тебе не позволит.

— Пишите тогда в пехоту.

— Да как же ты в атаку побежишь? На первой кочке растянешься. Езжай, дорогой мой, домой, Ты ведь до войны токарем был, не так ли?

Фатун грустно кивнул головой.

— Вот и возвращайся на родной свой завод, там рабочие руки сейчас дороже червонного золота.

— Мне нужно вернуться с победой, —твердо сказал Фатун. — Не пошлете в армию, сбегу к партизанам! — и он с надеждой заглянул в глаза мне. Я ему уже сказал, что меня направляют в партизанскую авиацию.

Вечером, лежа в постели и слушая вздохи друга, мне захотелось его отвлечь.

— А ведь ты, Фатун, так и не рассказал, как тебя ранили.

— Было это в августе, — начал он. — Полетел я с Григорием Луговым на разведку. Он за ведущего, я за ведомого. Линию фронта перевалили и напоролись на шквальный огонь. Веришь ли, небо горит. Зенитки без передыха лупят, пулеметы. Ни вперед, ни назад не прорваться. Все ясно. Как и предполагал генерал наш, —огромное скопление немцев. Остается теперь доложить — и считай 96-й боевой вылет. Луговой свечкою, вверх и кричит: «Высоту набирай! Курс почаще меняй! Кувыркайся! Наша задача — домой побыстрее». Только я развернулся, вдруг мне в глаза молния. И мотор утих, как убитый. Понимаешь, Витя, зенитный снаряд в нос моей «чайке» влепился. Самолет, верно, в воздухе держится, только высота вниз поскакала. Мотор молчит, лечу, как на планере, с понижением. Только бы перескочить линию фронта. Подо мной зеленый луг стелется, окопы змеятся. А высота уже 200 метров. Надо садиться. Плюхнулся за окопами, а оттуда минометы по мне, пули свистят возле уха. Выскочил я, поклонился дружку боевому и к своим — бегом. Мины все ближе, землей рожу забрасывают, я на пузо — и по-пластунски. Наши артиллеристы ответный огонь открыли. Меня отстоять, выходит, решили. Примостился в воронке, голову высунуть невозможно, пули стаями носятся. Слышу, с нашей стороны железо залязгало, должно быть, танки пошли в наступление. И такая бойня пошла! Бьют с обеих сторон. Такой грохот. Как не оглох, сам себе удивляюсь. Часа два, уткнувшись в тину носом, лежал. Потом меня танк подобрал. Только тронулись — взрыв. Выскочил в люк и побежал. А куда? Видать, направление в панике спутал. С километр по ветру летел. В поле уткнулся, в рожь. Запутался в ней, плюхнулся. И больше не встал — до нынешних дней, до абаканского госпиталя. Бежал-то, выходит без пятки. Деревенские пацаны меня обнаружили, на детской коляске до деревни свезли…