— А с какого аэродрома последний раз вылетел? — смутно о чем-то догадываясь, спросил я.

— С Обояни.

— На твоей «чайке» был номер тринадцатый?

— Точно, а тебе откуда известно?

Я вскочил с койки и кинулся обнимать Фатуна.

— Так видел же твою «чайку», видел твой взлет!

Теперь я никогда не поверю в плохую примету!

…Ночью, выкрав одежду и документы, Фатун сбежал из госпиталя. Много позднее дошел слух, что Ардымов воюет в лесах Белоруссии. В партизанском отряде Коржа.

Февраль 1943 г.

Когда я получил диплом агронома, то, в отличие от других, не был почему-то охвачен буйной радостью. Скорее наоборот. Я, словно безответно влюбленный, впал в уныние, искал одиночества. Мучил вопрос: куда ехать работать? От единственной путевки в Карелию все выпускники наотрез отказались. В России столько прекрасных мест, кого же прельстит добровольная ссылка на север?

Но когда я узнал, что путь в Карелию лежит через город Петра Великого, сомнения мои развеялись. Хоть раз в жизни я увижу сон наяву, взгляну на чудо, сотворенное человеком, чудо, о котором мне рассказывал в детстве отец. И вот я, полудеревенский, в полосатой майке парнишка, запрокинув голову, восхищенно смотрю на Александрийский столп.

Нравится? — услышал я осторожный, но горделивый голос.

— Да…

Рядом стояла девушка. Строгий костюм, тонкая талия…

— Наташа Талантова, — назвалась моя первая знакомая в городе. Сразу же распознав во мне провинциала, она тут же решила показать мне Ленинград.

— Это Дворцовая площадь, — распахнув руки, пояснила девушка.— Помните восстание декабристов? А залп Авроры, а взятие Зимнего?

Я утвердительно кивал головой.

Александрииский столп установлен в честь победы над Наполеоном. А змею видите? Там, на вершине? Ее еще ангел попирает ногою. Это символизирует побежденных врагов России.

…1943 год. Я выхожу из темной, пропитанной сыростью лесной землянки и на миг слепну от солнечной глади дремлющей Ладоги. От ночных полетов в глубокий тыл противника, от резких смен яркого света на густую непроглядную мглу я, наверное, заболел куриной слепотой.

Но вот через минуту мгла из глаз испаряется, я привычно смотрю в лазоревый купол неба и вижу в нем стянутые треугольниками палочки. Круглые сутки, беспрерывно сменяя друг друга, немецкие истребители стерегут Ладогу — воздушный мост к осажденному Ленинграду.

На нашем летающем грузовике (так прозвали мы наш транспортный самолет Ли-2) через озеро-море не проскочить. Каких-то тринадцать, от силы пятнадцать минут лета до города, но каждая секунда может стоить жизни всему экипажу.

Мы, комсомольцы, знаем, что ленинградцы голодают, что бойцам в окопах нечем стрелять, что раненые умирают потому, что нет лекарств. Все это есть на борту наших партизанских машин, все это может поддержать героев города Ленина… Но как же доставить груз по назначению? Ведь не один смельчак-летчик уже лежит в мрачных глубинах Ладоги, там уже, наверное, целое кладбище самолетов с красными звездами.

На востоке заволакивает дымною хмарью небо. Навстречу городу плывет туча. Мой командир, сухощавый, сильный капитан, всматривается в синюю мглу. Его глаза заискрились азартом. Он обращается к нам — членам своего экипажа:

— А что, если нам, летуны поседелые, проскочить вместе с тучей?

— Мысль неплохая, — поддерживаем мы Дымова, — но ведь на Невском аэродроме не сядешь? Болото, да и площадка, как ладонь, ограничена.

— А зачем нам садиться? Сбросим груз и обратно… Я думаю, за грузчиков вы, парни, сработаете?

— Не дохляки, справимся, — сердито пробасил бортмеханик Миша Козлов, расправляя широченные плечи атлета.

Мы смотрим на небо над Ладогой. Немецкие истребители с поспешностью испуганных птиц покидают его. А туча словно крадется к нам, укрывая мрачным пологом и землю, и небо.

Наш капитан — летчик первого класса. Ему, независимо от метеосводки, разрешено летать в любую погоду. Раз согласовал с экипажем, можешь просить старта.

Командир полка выслушал нас.

— Рискуем, парни, — посуровело его обросшее густой ржавой щетиной лицо. — А куда денешься? Иного выхода нет. Летите.

Самолет дрожит в лихорадке ревущих моторов. Взмах флажка стартера, и он, словно спринтер, срывается с места, бежит по взлетной дорожке и, когда стена леса уже кажется рядом, взмывает в воздух. Теперь наша взлетная площадка напоминает небольшую поляну в гущине дремучего ельника.

Туча наползает на нас. Мы, прикрываясь ею, летим на высоте восьмидесяти, а порою и двадцати метров. И когда самолет идет на «бреющем», мне видны свинцовые волны Ладоги: однообразные, унылые, жуткие. Десять минут лета под облаками, и мы, набирая высоту, ныряем в клубящуюся сизыми парами темень. Дорога жизни для ленинградцев, дорога смерти для нас — теперь позади.

«Высота облачности 150 метров, видимость 1500. Дождь», — читаю записку радиста, передаю командиру. Метр за метром мы осторожно снижаемся, и вдруг хмарь разрывается и под нами — живописная панорама города: гранитные берега Невы, золоченые купола церквей, четкие квадраты улиц.

— Аэродром закрыт, — говорит мне Дымов.

— Давай сбросим груз на Дворцовую площадь, — советую я. — На Александрийский столп, в нем чуть побольше сорока семи метров.

— Откуда такие познания? — удивился Аркадий Григорьевич.

— Потом расскажу!

У штурвала остается один командир: Второй пилот, механик, радист, стрелок и я подтаскиваем к дверям пассажирской кабины похожие на сигары тюки груза. Их много, за работой собьешься со счета, а в каждом больше центнера.

Механик открывает двери, они — как ворота. Ураганный ветер почти сбивает нас с ног, дождь хлещет дробью в лицо. Взвыла сирена. Это сигнал командира — вышли на цель. Мы цепляем за стальной канатик самолета тросики грузовых парашютов и, напрягаясь до дрожи в коленях, толкаем неуклюжие сигары вниз.

Все. Жму на кнопку сирены. Задание выполнено. Можно, пока еще хлещет дождь, возвращаться в лесные землянки.

Наш первый вылет в штормовую погоду полковник оценил на пятерку, но сами мы были им недовольны.

— Первый блин, — ворчал Дымов.

Мы не могли рассчитать снос ветра, и парашюты с сигарами разбросало, словно пух, в разные стороны, Некоторые оказались в Неве, иные зацепились за купол Московского собора, свалились на крыши Зимнего и Адмиралтейства. Ветер украл у нас почти треть драгоценного груза и дорогостоящих парашютов.

Как сократить брак на сбросе грузов, снизить расход государственных средств? Теперь эту задачу решали все люди дивизии. В куче мусора мы нашли жемчужину. Из сотен мыслей и предложений одна оказалась бесценной. В простоте — гениальность. Идею подал главный инженер полка майор Севостьянов.

Вместо громоздких сигар и дорогих грузовых парашютов мы применили мешки, обыкновенные мешки из серой плотной бумаги. В первом туго стягивали груз, вставляли его в другой, попросторнее, и тоже крепко завязывали.

Опыт провели дома, на лесном аэродроме. Изумительно! Верхний мешок рвется на клочья, а внутренний лежит себе целенький, как будто только сейчас его бережно опустил грузчик на землю. И какое облегчение для нас, летчиков! Поднесем сотни мешков к дверям, откроем ее, и они, словно дробь из патрона, кучно ложатся в цель.

Левая нога у меня невезучая. Первый раз в воздушном бою ее пробило навылет крупнокалиберной пулей, теперь хотя и простой, но занозистой: расщепила большую берцовую, порвала коленные связки, осколки кости застряли в мышцах. А получилось все как-то случайно, вроде бы споткнулся и шлепнулся на ровной дорожке.

Это был наш двадцать четвертый вылет в осажденный фашистами город. Решили проскочить в перистых облаках, авось сверху «мессершмитты» нас не заметят. Подумаешь, десять минут лета над Ладогой! И проскочили бы, если бы не предал нас ветер. Откуда выпорхнул, ума не приложу. Ведь тишь же была, комариный писк слышен. А тут вдруг по озеру волны запрыгали, и небо — как зеркало, чистым полотенцем протертое. Ну, пираты, конечно, нас сразу заметили. Три истребителя, как по команде, пикируют сверху. Стрелок их на мушку, командир почти вплотную к волнам прижался. Но куда же нам против этакой своры! Не успел стрелок третью очередь выпустить, а они уже со всех огневых точек — по нам. Слышу, Дымов кричит мне на ухо: