Наташа совсем как летчик. Одетая в легкий синий комбинезон, в мягком кожаном шлеме и крагах, она стояла в кабине и сквозь прозрачный плексиглас башни смотрела, как торопливо бежали от винта по траве шелковистые волны.

Бывает так, что пассажирский самолет застает штормовая погода. К стеклу пилотской кабины сплошной белой массой лепится снег, впереди ни на метр видимости. Кромки крыльев покрываются тонкой пленкой льда, он нарастает, крошится. Отяжелевшая машина дрожит, проваливается, рывками оседает к земле. Моторы ревут во весь голос, штурвал до отказа «взят на себя», а машину тянет и тянет к земле. Внизу горы. Их не видно. Но летчики знают — еще шесть, семь минут такого полета, и можно прощаться с жизнью.

А за тонкой стенкой в соседней кабине пассажиры спокойно играют в карты, смеются, шутят, поют веселые песни. Что же они, смельчаки? Да скажи им сейчас о том, что грозит самолету, они, пожалуй, попадают в обморок.

Не понимала предстоящей опасности и Наташа.

«Боюсь или не боюсь?» — спрашивала она себя и с опаскою смотрела вверх. Но небо, такое манящее, тихое и уютное, никак не навевало недобрых мыслей.

Резкий гул моторов нарастал с каждой минутой, машина дрожала под сильными толчками винта и казалась теперь легкой и беспомощной. В наушниках послышался хриплый дребезжащий звук и вслед за ним ворвался голос Майко:

— Как у тебя, Грабовский?

Голос Цыганка, всегда такой задорный и веселый, через ларингофоны прозвучал как-то необычно грубо.

— У меня все в порядке, товарищ командир.

— Как самочувствие девушки?

— Наташа вмешалась в разговор.

— Лучше, чем у самого командира.

— С такой соседкой я как в раю.

— Судя по вашему голосу, этого не заметно.

В наушниках послышался дружный смех. Очевидно, вместе с Майко смеялся и штурман.

— Ах, голос! Голос искажает радио. Виноват радист — плохо настроил…

— Да, да, это, конечно, возможно, — спохватился Грабовский и с необыкновенной поспешностью стал крутить ручки управления внутреннего переговорного устройства.

— Приготовьтесь, идем на взлет! — крикнул Майко.

Самолет качнулся и плавно покатился по аэродрому.

Наташа видела, как он дорулил до старта, где буквой «Т» были выложены большие белые полотна, затем резко повернулся и остановился весь в нервном ознобе. Стоящий впереди человек взмахнул флажком, рукой показал вперед. Наташе вспомнился университетский стадион, напряженно застывшие на старте бегуны и точь-в-точь такой же взмах руки стартера.

Самолет стремительно рванулся с места и с бешеной быстротой понесся по бетонированным плитам площадки. Зеленое поле аэродрома, длинная цепочка самолетов, темный силуэт порта, люди — все замелькало в глазах, сливаясь в сплошную серо-зеленую массу. Рука пилота бросила машину ввысь, и все, что только сейчас было перед глазами, легким облаком уплыло и растворилось в пространстве.

Еще через минуту взлетел последний самолет и замкнул выстроившуюся в клин эскадрилью. Эскадрилья, набирая высоту, легла на курс. Она шла тесным замкнутым треугольником: чем слитнее строй, тем безопасней в бою.

Наташа смотрела вокруг. Совсем рядом, в башне соседнего самолета, стоял высокий, с добродушным лицом парень. Он щурился на солнце и часто глядел на Наташу. Кто знает, откуда и как попал в самолет этот летчик, что он думал сейчас о ней, о Наташе, но для нее он уже близок и дорог, как и другие такие же парни в турелях, ее боевые друзья.

Что у них творится в душе, Наташа не знала, но с виду они, казалось, вовсе не унывали, эти славные ребята в синих комбинезонах. Лица их спокойны, если даже не веселы, И чего это Геннадий Степанович советовал ей прихватить валерьянку? Шутник.

Но вот добродушный сосед вдруг беспокойно закрутился в турели и ожесточенно задергал вверх и вниз стволом пулемета. Это сигнал тревоги. По лицу Грабовского разлилась бледность, он испуганно огляделся вокруг. На соседних самолетах засуетились стрелки. Наташе показалось, что в их лицах мелькнула растерянность. «Б-р-р. Страшно. Что-то случилось?»

— Грабовский! — крикнул штурман Власов. — Истребителей видишь?

— Да, вижу.

— Не вздумай стрелять. Свои…

— Нет, это не свои, это немцы!

— Разве? — Голос штурмана оборвался.

Наташа вопросительно взглянула в лицо Грабовского,

— Немцы?

Грабовский показал вверх.

Там, в легкой прозрачной дымке, хищно кружилась стая истребителей. Крестообразные, с вытянутыми вперед носами, окрашенные, словно горные ящерицы, черными и желтыми полосами, они как-то загрязняли, пятнили чистоту голубой дали.

Девушка сосчитала фашистскую стаю.

— Восемнадцать. А нас только девять.

Грабовский вздрогнул и ухватился за пулемет. На немецких самолетах один за другим вспыхнули и погасли зловещие красные огоньки.

— Из пушек бьют, сволочи, — пояснил Грабовский.

По всему было видно, что стрелок растерялся: он то хватался за рукоятку пулемета, то расстегивал кобуру пистолета, то непонятно зачем сбрасывал и снова надевал краги. Необыкновенно бледное лицо Грабовского исказилось, стало неприятным.

Над головою Наташи лопнувшим стручком треснул плексиглас, светлые брызги упали в кабину.

— Ой! — вскрикнула Наташа.

В башне чуть правее плеча Грабовского появилась небольшая, с грецкий орех, дырочка. В нее ворвался и засвистел ветер. Увидев пробитую снарядом брешь, Грабовский съежился, руки у него затряслись. «Чуть не в меня», — промелькнуло в голове Наташи, и она выкрикнула с упреком:

— Что же вы… трясетесь… Стреляйте же, да скорее, скорее!..

— Бесполезно, — хрипло выдавил из себя Грабовский. — Слишком большая дистанция,

— Говорят вам… Они же стреляют. Видите, опять…

Наташа пригнулась, зажмурилась. Опережая ее движение, рядом пролетел со свистом снаряд: пробив борта фюзеляжа, он осыпал пол мелкими, словно капли свинца, осколками.

— И зачем вас понесла нелегкая, — с сердцем укорил Наташу Грабовский. — Видите, какая начинается бойня, убьют невзначай…

— Вы обо мне забудьте! — сердито крикнула Наташа.— Меня нет, слышите? Стреляйте же!

В наушниках прохрипел чуть взволнованный голос Майко.

— Расстраиваемся пеленгом, идем бомбить танки. Держись, Грабовский, это тебе не в шашки играть.

Голос командира ободрил растерявшегося стрелка. Подобие улыбки скользнуло по его лицу.

— Понятно, товарищ командир.

Едва поломался замкнутый строй советских бомбардировщиков, как немецкие истребители, словно по заранее условленному сигналу, бросились в атаку. У Наташи стучали зубы, и все-таки она не пряталась, не жалась к борту. Прятаться за стенкой кабины, где нет ни кусочка брони, прижаться и ждать, когда так же, как плексиглас, продырявит тело горячий металл, нет сил, уж лучше смотреть, видеть, откуда несется смерть.

Самолет снизился. Майко, отделившись от строя, пошел бомбить головные танки.

Бомбы короткой цепочкой оторвались от самолета и, неуклюже перевернувшись в воздухе, упали вниз, в голову колонны. Там, на земле, в дымном смраде огня и гари, стальные гиганты, словно матерые медведи, поднимались на дыбы, волчком кружились на месте, опрокидывались навзничь. Танковая колонна, будто змея с раздробленной головой, уже не ползла дальше. Она судорожно извивалась, обжигалась пламенем бушевавшего вокруг пожарища. Земля пылала, как подожженное озеро нефти, высоко вздымая языки пламени.

Один за другим со спокойной размеренностью через четкие интервалы сбрасывали свой смертоносный груз советские самолеты. Казалось, завязавшийся в воздухе жестокий бой с истребителями их не касался. А между тем он все разгорался, и в небе становилось еще страшнее, чем на земле. Там, на земле, люди могли укрыться от смерти в кюветах, в сточных трубах, в вырытых бомбами глубоких воронках.

В воздухе укрыться негде, бежать некуда. Будь небо в облаках, можно было бы нырнуть в их спасительную белую тьму, а там поминай как звали — по радиокомпасу выйти к своим. Но день был чист, и только на большой высоте газовой кисеею висела синеватая дымка. В ней не укрыться: освещенная полдневным солнцем, она прозрачна, как зыбь испарений.