На веранде госпиталя появилась одетая в белый халат пожилая женщина, и Наташа радостно замахала ей рукой.

— Мой лечащий врач, — пояснила она. —Надежда Леонидовна Дубовицкая.

Увидев, что женщина направляется в их сторону, Цыганок окончательно вышел из себя.

«Еще одна больничная муха на свет вылетела», — подумал он и сразу заторопился идти. Взглянув на Наташу, сказал:

— Плутовка!

— Почему, Рошат?

— На мой вопрос не ответила.

— Не могу же я при свидетелях. Нагнитесь сюда, ниже.

Рошат опустился на колени и подставил ухо к губам девушки. Лукаво поглядывая на Грабовского и шутливо грозя ему пальцем, Наташа прошептала Цыганку:

— Я не святая, Рошат. К сожалению, влюблена, как и большинство в моем возрасте,

— Почему к сожалению?

— Вы чересчур любопытны, второй вопрос поберегите на следующее свидание. Вы ведь придете. Не правда ли?

В дерзких глазах Цыганка метнулись недобрые искры.

— Выходит, пичкаешь меня, как лекарством, через каждый часок по ложечке.

— Чужая душа, Рошат, — это огромная книга. За несколько минут не прочтешь.

Он ушел, что с ним редко бывает, недовольный собою. Впервые в жизни он встретил девушку, которая была для него непонятна.

«Загадки загадывает, — возмущался Цыганок. — Может, так, притворяется? Да нет. Наташа не из таких. Наташа не простячка, натура сложная. Но почему же она сказала, что влюблена, к сожалению. Фу, черт. Этакие виражи не по моей психологии. А впрочем? Впрочем, она, наверно, имела в виду меня, мою специальность, Что говорить, не секрет, многие считают нас смертниками».

Рошат уже получил задание, уже сидел в самолете, уже слушал звонкую, с лихим подсвистом песню мотора, но мысли о Наташе не покидали его. «Плут хитрый, плутишка, что же ты от меня таишься».

Острый взгляд Цыганка заметил на аэродроме плечистого летчика. По спокойной походке и крупным рукам он издали легко узнал в нем своего друга.

«А что, если она полюбила Пашку? Неужели же он, самый лучший и близкий друг, украл у меня любовь? Если так, Пашка, сразимся. С бывшим другом сражаться легче, знаешь его слабые стороны… — Цыганок сердито рванул стекло кабины. Мы все штаны просиживаем, а немец-то прет… Какого рожна вылет задерживают?»

Когда прочертила небо ракета, Майко закричал:

— Серега, опять носом комаров кормишь? Крути палки живее!

С быстротой легковой машины самолет Цыганка побежал по зеленому полю, обогнал рулившую по аэродрому машину Павла Чичкова и первый вышел на старт.

В полете, покручивая усики, Цыганок долго сердито плевался.

Под крылом самолета проплыло село, зеленые горки садов, кладбище, церковь.

— Сколько до линии фронта? — спросил он штурмана.

— Пролетаем Раздолье.

По Зеленой равнине луга понуро плелось стадо коров, поодаль —обоз: повозки, верховые, пешие. Беженцы шли целыми селами, хуторами, парами, в одиночку…

«Сколько народу спугнули, — думал Майко. — Не пустыню врагу оставляют — родные гнезда…»

Несмотря на жаркий полдень, в столовой было прохладно, как в тенистой беседке. Веяло свежестью мытых полов, пахло полевыми цветами. Тонкий медовый аромат раздавленных сережек березы перемешивался с аппетитным запахом щей, свежеиспечённого хлеба, жаренного на подсолнечном масле картофеля. Букеты дикого мака, колокольчиков и ромашек украшали застланные чистыми скатертями столики, стояли на подоконниках и тумбочках. Желтый, отмытый песком пол, как в селах, на троицу, густо застелен ветками березы, осины, и акации, Официантки, девушки из соседней деревни, стараясь создать в столовой своеобразный уют, сменяли эту зеленую подстилку почти ежедневно.

Сокол сидел у окна. Тонкий с горбинкой нос, высокий выпуклый лоб, упрямые губы и подбородок четко вырисовывались на белой, из парашютного шелка, занавеске. За последние дни Виктор потерял аппетит, осунулся, в жесткие темные волосы его вплелись блестящие нити ранних сединок. Как и старшие товарищи, он сначала со вздохом следил за их появлением, старательно выдергивал. Предательница седина наступала настойчивее, и в конце концов он примирился, перестал с ней бороться.

Иные, более жесткие и горестные мысли мучили его теперь.

На глазах таял полк. С каждым вылетом на аэродроме Пригорска самолетов становилось все меньше и меньше. Сегодня в часть возвратился сбитый в воздушном бою лётчик. Грязный, заросший, в опаленном рваном комбинезоне, он в первую очередь зашел в столовую и, не дожидаясь, когда официантка подаст ему обед, набросился на ломти хлеба. Авиаторы окружили его, засыпали вопросами. Сокол слушал, тонкие ноздри его раздувались, кулаки инстинктивно Сжимались.

— Самолетов у них тучи, —торопливо жуя хлеб, говорил «счастливчик». — О боевых качествах говорить не приходится, видели сами: потолок, скорость, вооружение…

— Пуганая ворона! — разозлился Майко.

Цыганок пересел за другой стол. Сокол последовал его примеру. Мрачные мысли помимо желания лезли в голову,

— Ты чего, Витя, нос в тарелку уткнул? — обратился к Соколу Цыганок.

Виктор отодвинул тарелку с котлетами.

— Думаю о завтрашнем дне. На чем воевать будем?

— Об этом давно уж позаботился Зыков.

— У нас с тобой самолеты есть, а как же другие?

— Новые скоро получим, петляковские, видел?

Сокол покачал головой.

— Нет. От ребят только слышал.

— Сила! — поблескивая глазами, оживился Цыганок. — Посади меня на такой, любого немецкого аса лазаря петь заставлю…

К столу присел коренастый с черненькими пушистыми баками летчик.

— Как дела, безлошадник? — обратился к нему Цыганок.

— Отстаешь от жизни, Майко, — ухмыльнулся летчик. — Зыков нам одну лошадку на двоих поделил. Будем на две смены пилять. В первую вот они, — кивнул летчик на Сокола, — во вторую мы.

— Видал таких ухарей, — подмигнул Цыганок Соколу, — свою ласточку гробанули, теперь, к вашей подсватались.

Коренастый летчик сердито хрустнул крепкими пальцами,

— Порхайте на своих ласточках сами. Скорей немец на тот свет отправит.

— Что? — ощетинился Цыганок, — упадническое настроение, лейтенант Накорнеев. — Цыганок покрутил колечки усов, сморщился: — Хлюпик, ты Андрюшка, нытик.

— Заноешь небось, — принимая из рук официантки тарелку со щами, буркнул Накорнеев и посмотрел на Сокола,

— Как думаешь, Сокол, мы переживем машину или она нас? Кому на новых самолетах летать посчастливится?

— Не знаю.

Накорнеев поднял с пола зеленую ветку березы, очистил ее от листьев.

— Ты, Сокол, в старину, говорят, голкипером был. Брехня или правда?

— Играл. А что?

— А ну-ка лови, — и Накорнеев швырнул Соколу березовый прутик.

Виктор на лету подхватил его за тоненький с отставшей корою комелек.

— Молодец, хватка вратарская, — похвалил Накорнеев и, пододвинувшись, обхватил прутик выше руки Сокола.

— Давай переставляй руку выше, Сокол, конайся.

— Зачем?

— Чей верх, тот и новую машину получит.

Майко блеснул зубами.

— Тебе бы, Андрюшка, не штурманом быть, а деревенским старухам гадать… — и, кивнув Соколу, Цыганок усмехнулся: — Крой, Витька, конайся, потешь дурачка!

Грустно улыбаясь. Сокол торопливо перехватил прутик выше. Он и в самом деле верил тому, что этот тоненький, пахнущий родными лесами прутик предскажет ему судьбу. Обросшая темными волосками, почти вдвое шире, чем у Сокола, рука Накорнеева подвигалась медленно. Она ухватила прутик раз, другой и третий и, наконец, скрыла его вершинку в крепко стиснутом кулаке.

Накорнеев обвел товарищей победным взглядом, положил березовый прутик на стол.

— Так-то, цыганский барон, верх, как видишь, за мной. — Он залпом выпил стакан компота, грузно встал со стула и пошел к выходу.

— Стой, гадалка! — крикнул Майко.— Вырулим вместе.

— Некогда. Мне сейчас вылетать!

Сокол сидел растерянный, чуть побледневший. Взглянув на него, Майко рассмеялся: