Майко сердито закусил губу. «Везде он все первый и первый. Подумаешь, пуп земли выискался».

Взвилась в холодное звездное небо сигнальная ракета, и самолет Чичкова стремительно рванулся на взлет. Рошат видел из своей кабины, как он, погасив огни, мгновенно, будто растаяв, скрылся в серых неприветливых сумерках.

«Да, Пашке везет, кругом везет. Он, кажется, опять носил ей цветы, иначе для кого же он ездил за ними в город. Конечно же, для нее, для Наташи. Телок телком, а тоже расхорохорился. Губа не дура Только напрасно старается, зря под ногами путается. Узнаю, что пристает, — шею сверну. Я на все пойду. Женюсь, а Наташу не уступлю. Сказал, будет моя — кончено».

Мысль Цыганка прервала ворвавшаяся в наушники команда:

— Командир корабля Майко, выруливайте,

— Есть выруливать! — с готовностью выкрикнул Рошат и положил руки на штурвал,

С легким подсвистом, рассекая винтами воздух, машина плавно, без толчков покатилась по аэродрому.

Напряженная минута перед взлетом. Напряжены мышцы, мысли. Командир, пилот, радист, бортмеханик — все смотрят вперед сосредоточенно и зорко, словно там, в сером мраке, вдруг каждый из них увидит опасную грозовую тучу.

— Ну, братцы, с богом — громко сказал Майко, —так у меня раньше батя сказывал, когда к новому месту табором трогался.

Машина в воздухе. Рошат лукаво подмигнул второму пилоту.

— Оторвались без зацепки. По всем правилам. Не придерешься.

Звезды и серая ночь плыли и плыли навстречу, и не было им ни конца ни края. Далеко внизу светлела извилистая полоска реки. Убегая от нее, поблескивали рельсы, на них одинокой цепочкой темнел поезд. Зоркие натренированные глаза штурмана Власова различали мельчайшие детали, без труда читали живую, уходящую в бесконечность карту земли.

Чем ближе подлетал самолет к линии фронта, тем молчаливее становились люди, тем напряженнее впивались в даль их взгляды. Даже радист Димочка (Грабовских перешел в другой экипаж), этот никогда не унывающий, веселый, румяный юноша, которому всюду, где бы он ни появлялся, ласково улыбалась жизнь, весь как-то сжался и притих.

— Линия фронта! — нарушил молчание Власов.

Перед глазами залитая лунным светом даль, безоблачное, усеянное густой россыпью звезд небо. Димочка зябко передернул плечами, будто под чужим небом ему стало вдруг холодно. Рошат поманил его пальцем.

— Что сообщает Чичков?

— Я не имею с ним связи.

— Зашился?

— Кто?

— Не Чичков же, конечно, а ты.

— Да что вы! Ничего подобного. Я держу связь со всеми, кроме Чичкова. Его никто не слышит. Он уже полчаса идет без связи.

— Может, с ним что случилось? — заволновался Рошат.

— Может быть, — глубокомысленно заметил радист, — здесь ведь не дома.

— Позови штурмана.

Власов поспешно подошел к командиру. Опасности многих совместных полетов сроднили его с Цыганком, и штурман с командиром давно уже отказались от официальных отношений служебной обстановки.

— Ты меня звал? — наклонился к командиру Власов.

— Послушай, Саша, как же нам быть? Ночь-то какая, хоть иголки собирай.

— Надо выполнять приказание Дымова.

Рошат вздохнул.

— Неохота до смерти. А если Чичков не вернулся?

В самом деле, если Пашка обставил его, наплевал на луну и прорвался к партизанам?

Уже привыкший к роли укротителя необузданного характера Цыганка, Власов настаивал:

— Давай-ка, Рошат, меняй курс на сто восемьдесят, авось завтра, на наше счастье, тучки нагонит.

Колебания Майко окончательно разбил радист Димочка. Он сумел уже связаться с землей и сообщить состояние погоды. Дымов приказал возвращаться. Одна за другой поступили на борт радиограммы о возвращении всех самолетов, кроме самолета Чичкова.

— Плохо быть подчиненным, — закладывая крутой вираж, сокрушался Майко, — будь это не Дымов, а кто другой, даже сам Зыков, я бы этот приказ не расслышал… Но Дымова подводить нельзя, он за меня поручился.

…Между тем Павел Чичков подходил к цели. За линией фронта его неожиданно обстреляли, и радист доложил, что рация вышла из строя, вероятно, ее повредил противник.

— Что сообщают задние? — спросил Павлик.

— Пока только известно, что Майко перешел линию фронта.

— Вот как! Хорошо! Мы тоже идем к цели. Постарайся наладить рацию.

Павел повел машину бреющим полетом. Послушная птица тенью скользила над землей, и даже когда вблизи от нее появлялись случайные люди, они не успевали поймать ее взглядом. Невидимая и шумная, она ураганом проносилась где-то над головами, оставляя позади изумленных неожиданностью людей.

На пути машины встречалось немало врагов. Услышав рокот советского самолета, они поспешно заряжали орудия, готовили автоматы, напрягали слух, старались определить направление летящего корабля. Но вдруг совсем неожиданно над головой, затемняя небо, мелькала тень и резкий ветер колыхал вершины деревьев. Стрелять уже было поздно.

«Итак, Рошат — мой соперник, — думал Павлик. — Странно как получилось!» Павлик никогда не любил, мало того, даже не встречался ни с одной из девушек. Наташа вошла в его сердце без спроса.

Наташа! Была она так далека, холодна, неизвестна, как та мигающая впереди звездочка. Почему вдруг вчера так тепло и так искренне распахнула она свою душу и рассказала ему все о себе, о своей жизни, о том, как росла, училась, работает. И еще о том, что тоже никогда не любила.

Кто же знает чужую душу? Чужая душа — потемки. Быть может, Наташа ласкова и откровенна с ним потому, что он друг любимого ею человека? Что ж, Цыганок — парень с широкой, смелой натурой, он стоит ее любви.

Думы его прервал взволнованный голос Сокола:

— Павел, нас обнаружили. Сзади истребители противника…

Павел рывком швырнул машину вниз и вплотную прижал к лесу. Наблюдая в астролюк за врагом, Сокол и радист заметили, как бестолково засуетились по небу ночные хищники. Очевидно, кто-то командовал ими с земли, наводил на цель. Но прижатая к лесу, машина растворилась на его фоне. Даже днем, окрашенная в защитный зеленый цвет, пролетая над лесом, она словно сливалась с ним, становилась совсем незаметной.

Идти же бреющим полетом в ночь, да еще при скорости истребителя, вряд ли рискнет кто из фашистских асов.

Потеряв цель, истребители заметались с включёнными фарами. Широкие полосы света заплясали в темно-лиловой выси. Отчаявшись найти добычу, «мессершмитты» стали наугад стрелять из пулеметов.

Неожиданно в кабине самолета стало светло, как под солнцем. Луч прожектора нащупал цель.

— Кажется, теперь крышка, — сказал Сокол, почувствовав, как сразу ослабли его ноги,

Казалось, секунда-другая, и смертоносный металлический град ударит по безоружному самолету. Радист с отчаяньем смотрел в яркую и невидимую, как густая мгла, полосу света и взводил затвор пистолета. Он не отдавал себе отчета в том, что делал. Очевидно, молодому деревенскому парню не хотелось умирать от вражеской пули.

Из всего экипажа не растерялся только один командир. В эти минуты Павлу почему-то вспомнился буйный Кугач и то бесшабашное настроение, когда он, как бык, напролом бросился переплывать бешеную, бурливую Сую. Тот чуть было не ставший для него роковым случай научил многому. И прежде всего научил правильно взвешивать свои силы в минуту опасности. «Немедленно сменить курс!» — мысленно скомандовал себе Павел и, слегка вскинув вверх машину, развернул ее в сторону леса.

— Записывай показания компаса, — крикнул он Соколу.

В кабине снова стало темно. В первые секунды уже привыкшие к яркому свету глаза словно ослепли, Инстинктивно, чтобы не врезаться в землю, командир потянул на себя штурвал. Теперь воздушный корабль быстро уходил от освещенного вражескими самолетами куска неба. Сокол вытер рукавом обильно выступивший на висках пот.

— Выскользнули, — выдохнул он и внимательно всмотрелся в землю. — Держи курс 272 — через восемь минут будем у цели.

В темных зарослях леса одинокой искрой блеснул огонек. Минута — и впереди ярко запылали огни партизанских костров. Павел набрал высоту, осмотрелся. Все верно. Пароль правильный. На огромной лесной поляне цепочкой с равными промежутками друг от друга горели пять ярких костров. Черные клубы дыма тянулись ввысь.